— Наталка, стой! Да стой же!
Оленка нагнала меня лишь около пруда. Схватив за локоть дернула на себя разворачивая к себе лицом. Старшая сестря тяжко дышала , и то ли с стыдом то ли с жалостью глядела на меня.
— Ну не сердись на нас, Наталка. Мать как лучше хочет, не забудут твое фронтовское прошлое сельчане, да и замуж тебе пора. А тут еще и младшие подоспели, и они на выдане. Ну чего ты...?
И что-то вроде внутри дернулось, пока она не молвила вновь:
— А Гринько не так плох. Ты возле него царевной заживешь. При злате он, да и стар, наседать ночами не станет. Глядишь, годков через десять отойдет к прадедам. А ты вдовой станешь. При хозяйстве. И мы с прощенными долгами.
— Какие долги, Олена?
Шагнула я вперед, а она слишком поздно прикусила язык. Отвернулась. Но уж нет... Ухватив ее за плечи, тряхнула.
— Говори!
— Мать на свадьбу младших злата у него в долг взяла на зиму, думали, их позовут замуж женихи эти, сынки мельника. Готовились... Но вернулась ты, и те дали отказную.
— Так вот отчего Беляна и Купава так на меня волком глядят, оттого, что я живой вертаться домой посмела. Свадьбу им разрушила...
— Да ты что, Натась...? — сестра тянется обнять, только я, увернувшись, делаю шаг назад, она обеспокоенно меня оглядывает. — Ты не подумай, мы... Мы это. Глупостей не говори, конечно, мы рады, что жива. И домой вернуться смогла.
А я гляжу на нее, и рассмеяться хочется от горечи.
— А знаешь, у меня в полку еще одна целительница была. Сама Зима ее в чело поцеловала. Ей матушка каждую луну высылала письмицо и гостинцы...
— Так мы неграмотные, знаешь же... Да и ртов всегда много, не прокормить.
Жмёт плечом Олена. Будто извиняясь, только я мотаю головой.
— Да нет, сестрица. Чую, перепутала Мара, да не ту скосила. Вот бы матушка Снежки обрадовалась дочери. В этом я уверена.
— Ты чего говоришь, Наталка?
Выпучила сестра свои васильковые глазища, попыталась строго глянуть на меня, но не меня не проняло. Да голубые у нее глаза, как и остальных сестер. А у меня черные как у отца.
— Правду я говорю, Оленка. Молиться надо было всем богам, да бы мне не вернуться. Видит Мара, могла я махнуться жизнью со Снежинкой, так бы и сделала. Ее хотя бы ждали...
— Ты чего несешь, окаянная? Богов изволишь гневить!?
— Перестань, Олен. — устало махнула рукой и, повернувшись к ней спиной, ушла, не забыв проронить: — Боги устали от вашего лицемерия.
— Ну и дура! Кто ж тебя замуж возьмет такую пользованную!? И детишек тебе не видать! Ни мужа, ни дома, аль дурная такая!
Обидные слова сестры звучали в голове еще долго. Как будто ничего я отродясь не слышала, только это. И так паршиво на душе стало, хоть вешайся.
*****
Середина весны не самое удачное время для лесных прогулок. Да и одета я была налегке. Старое плотное льняное платье, толстые носки на овечьей пряже и всё. Продрогла до костей, да только домой не хочу возвращаться.
Да и делать мне там, судя по всему, уже нечего. Сразу надо было уходить, как только слухи пошли эти проклятые и сестры волчьим взглядом одарили. Прямо по следам Матриши пуститься. Она бы меня к себе приняла, мудрый совет дала. Только она у меня и осталась.
А тут... Не построить мне ни семьи, ни счастья. Да и как-то всё внутри вымерло. А мечты прогорели до самых черных и противных углей. Не хочется уже ничего.
И в такую минуту невольно мысль дурная в голову лезет: «Ой, не тех забрала Мара, ой, не тех...». Меня надо было, а Снежинку и девчат.
Но деваться было некуда, уже смеркалось. Не в лесу же ночевать. Надо было возвращаться домой. Да хорошенько всё обмозговать. Замуж за старого хряка я не пойду, даже будь он последним мужиком на земле, но и в избе остаться не смогу. Изведут меня мелкие паршивки. И матушка им в этом нелегком деле поможет. Что же мне делать? Как поступить? У кого мудрого совета выпросить?
— Эй, Прош, гляди, девка идет. А не о ней нам Лещ молвил?
По той стороне дороги, чуть поодаль от меня, раздался мужской голос.
Кажись, обо мне говорят, потому как нет здесь девиц больше вокруг. Товарищ ему ответил не менее возбужденным голосом.
— Кажись, она, и косы черные, и по стану схожа. Девка, а ну погодь!
Крик пронзил спину холодным потом, подхватив подол платья, я ускорила шаг. До боли известные «А ну погодь!». Несмотря на суровое наказание за покусательство на девичье тело, многих солдат это не останавливало. Потому даже в лагере мы держались вместе. А если на речку или за хворостом в лесу, так и вовсе по три-четыре девки ходили. За всеми не уследишь, а в нашем случае воевода той еще сволочью оказался.