— Да стой ты, егоза!
Рявкнул второй, и их шаги прекратились в бег. Боги лишь, добежать до опушки села, лишь бы.
Но не успела, крепкая ладонь легла на мое плечо и рывком потянула к себе. Потеряв равновесие, я, словно соломенная кукла, подалась назад, прямо в руки своих недругов.
— Убери от меня лапы!!!
— Да будет тебе упираться, красивая, мы же любя.
— Не трогай! Слышишь?! Не смей меня трогать!
— Заплатим мы тебе, слыхала? И еды отсыплем, ты только приласкай. Говорят, к солдатам ты привыкшая...
В ужасе от услышанных слов я забилась в их руках пойманной рыбой.
— Не трожь!! Не смейте! Помогите, пожалуйста! Помогите!
У поворота замеркала старая телега, кобыла едва ли тащила свою ношу. А на вознице восседал мой сосед — дядь Проша. Надежда хрупким цветком озарилась в моем сердце. Поймав взгляд мужика, я что есть силы проорала: «Помоги!», даже мои похитители замерли от моего крика, узрев проходящего возницу.
Но в ответ на мои мольбы сосед лишь поджал губы и отвернулся. В воздухе прозвенел свист кнута. От двух ударов кобыла резво стала передвигать копытами, переходя на бег.
Старые деревянные колеса зашуршали по пыльной земле, оставляя за собой клуб пыли, что осел на мое платье.
Как же так?
Я пришибленно уставилась ему вслед, позабыв бороться и кричать. Ну как же он мог?!
Я же детей его лечила. Сына всю зиму травами отпаивала, плох он совсем. Кости неправильно растут. А он меня бросил на растерзание солдат...
От потрясения пришла в себя лишь когда насильники дотащили меня до чьего-то лагеря. Бросив на срубленные еловые лапы, что служили подстилкой, они принялись меня облапывать. И тут я снова завертелась ужом. На сей раз не щадя ногтей. Царапалась. Кусалась. Пинала и кричала.
Пока у одного из этих лохматых уродцев не лопнуло терпение и мне зарядили мощную оплеуху.
Слёзы хлынули из глаз, но, словно загнанный зверёк, я продолжила бороться и кричать. Хрипло и почти беззвучно. Не до конца понимая, что это всё. Снасильничают меня, отберут невинность, честь. И тогда уже по-настоящему себя возненавижу я.
— Не схожа она на гулену. Смотри, как бьётся.
С натугой шепнул один, оттащив горловину моего платья.
— Хватит рассуждать тут! — рявкнул второй. — Она мне всю морду исцарапала, я её щас...
— Эй, Прош, Лось, вы что там удумали делать?
— Так, ратник, будь человеком, дай с девкой помиловаться. Не видали мы женской ласки целую зиму. Скоро выть начну. Сам же сказал: «найдете себе гулящих баб в селах, да залюбите».
— Чего-то она не шибко-то радостной выглядит.
— Ну так...
— Ты погодь, ревет она что ли?
Третий мужской голос звучал издалека, я впала в некую истерику, не видя и не слыша ничего. Где-то за кромками разума уловила то, что меня перестали лапать, а третий голос, словно гром Перуна, рассек поляну.
— Вы что, охламоны, творите?! Девку собрались снасильничать?!
— Да не девка она, а гулена! Нам местные сказали. Стали бы мы...
— Ратник, кони уже помы... Наталка?
Четвертый голос более молодой. И, быстрее всего, я бы не обратила на него внимания, утопая в истерических водах своего рассудка, не зови он меня по имени.
— Наталка, ты? Светлые боги, неужто живая!
Я честно желала распахнуть глаза и глянуть на него. Ведь меня никто уже не держал, а аккуратные пальцы мягко обхватили меня за плечи, но тут отпустили, когда я инстинктивно заметалась.
— Тихо-тихо, милая, это я, Влас. Ну чего ты?
Влас? Не помню. Ничего не помню. Только страх и боль горят в груди.
— Ведома тебе эта девка, Влас?
Прогромил голос моего спасителя над нашими головами, и я сжалась в комок от страха, обхватив колени руками. Но внезапно мягкая ткань окружила меня со всех сторон, кто-то заботливо укрыл меня плащом, от которого несло дымом костра и лошадьми. Но я плотно обхватила концы, прикрываясь призрачной завесой от мужских глаз.
— Да, ратник. Это целительницей в моем полку была, пока меня к вам не отправили. Очень хорошая целительница, не раз от смерти спасла. Я уж думал, сгинули они все у земель оборотней...
— Да какая целительница, гулена она!
Фыркнули одновременно голоса моих похитителей. Я аж вздрогнула от этих слов. С трудом взяв себя в руки, распахнула прилипшие друг от друга от слез ресницы.
— Замолкни, оба!
Рявкнул властно высокий дядька с светлой бородой и аккуратными усами. Размером он был с гору, на плечах кольчуга, на бедре длинный меч.
Хмуро глянув на своих подопечных, а потом на меня, он хмуро поинтересовался: