Наконец я не выдерживаю и говорю:
- Ладно, надоел. Показывай, чего хотел.
Лотреамон, услышав наш разговор, радостно подскочил к закрытой двери и зацарапал по ней коготками. Я раньше не был в этой части дачи, потому, когда Сырок отворил дверь, с интересом заглянул внутрь тайной комнаты. И хотя там не было василиска, я всё же окаменел.
- Конечно, с твоей передвижной библиотекой не сравнится, но...
Все стеллажи в комнате были забиты книгами. Мой намётанный взгляд сразу понял, что здесь нет советских изданий стотысячников, а на полках были собраны новинки на русском, которые, увидев книжки Маринины или Акунина, сразу бы их запинали.
- Здесь только хорошие книги? - благоговейно спрашиваю я товарища, - пожалуйста, скажи, что здесь нет Улицкой или Быкова.
Сырок кивает не раздумывая:
- Не читаю тех авторов, которые помещают в эпилог своих книг с десяток умных цитат. Не читаю и тех, кто пишет дальше в предисловии: "Все персонажи вымышлены и совпадения с реальными людьми случайны". Да кому какое дело до его картонных девок и пластмассовых мужиков? Он же гнусь, моль, клещ чесоточный! Но такое самомнение: "Все совпадения случайны"!
Я постеснялся спросить, читал ли он тысячи этих томов? Лотреамон, мяукнув, улёгся в мягкое кресло около светильника. Уголок буржуазного достатка поражал тем, что он разместился в этой деревянной халупе на окраине человеческой ойкумены. Книги были такими спелыми, такими радостными, что так и просились раскрыться на самом интересном месте.
- Как ты думаешь, - мягко спросил Сырок, - какая книга здесь самая... страшная?
Немного поплутав и рассмотрев полки, я увидел знаменитого Карла Шмитта и его "Теорию партизана". Она всегда нравилась мне. Мы, партизаны, появляемся в русском народе всегда, когда верхи слишком отклоняются от русского мира. В России не урна избирателя, а винтовка партизана корректирует политический курс. Эта книга пророчество про последних солдат суши. Мне было по душе, что Шмитт придавал партизанам теллурический характер, связь с землёй и пространством. Партизан - это земля, которая всегда с тобой.
- Вот она.
- И что такого страшного в этом немце-приспособленце? О, видишь, даже рифмуется.
- Так ведь он разработал теорию современного партизана.
Книжник нетерпеливо отмахнулся:
- Ну его теория так и осталась теорией. Толку от неё? У русских партизанство в крови, тогда как у немцев на бумаге. В общем, мимо кассы.
- А какая тогда книга здесь самая страшная? - заинтересовался я.
Сырок недолго покопался на полках, а потом дал мне в руки толстую красную книжку. На ней было написано: "Книга памяти жертв политических репрессий по Томской области". Далёкая сибирская землица здесь была совсем некстати, но я физически ощутил груз, который лёг в руки. Будто мне дали подержать булыжник или поставили подменять атлантов.
- Как ты думаешь, - спросил он, - что самое страшное в этой книге?
- То, что она о репрессиях?
- Нет.
Я пролистал книжку от корки до корки. Страницы мелькали между пальцами, как узники тюрем в мушке нагана. Повеяло затхлым подвальным ветром, и сотни тысяч букв смешались в одно-единственное имя, которое расстреляли коммунисты - Россию.
- Не знаю... то, что это данные только по одной области, но их хватило бы на какую-нибудь Чехию?
- Да нет же.
- Она такая большая?
Сырок нетерпеливо выхватил книгу и сказал:
- Дело всего в двух словах, которые ты пропустил. Они просто бросаются в глаза.
- И в них заключён страх, что ли? - непонимающе переспросил я.
Друг кивнул и заворожено посмотрел на красную, будто отлитую из крови обложку.
- Так какие же это слова?
Сырок повернул книгу памяти ко мне лицом и сказал всего два отрывистых слова:
- Первый том.
Я действительно увидел крохотный золотистый оттиск, как будто отлитый из вырванных золотых коронок. Не знаю, чем он так поразил Сырка, поэтому я переспросил:
- А чем это страшней Шмитта?
Сырок вздыхает, как будто говорит с юродивым и произносит:
- Тем, что это полная чушь. Ну ладно, тем... что никому нет дела до Родины.
- Причём тут Родина? Родина это край, где ты вырос. Поля, леса, кровь предков, культура, их история...
Сырок флегматичен:
- Родина - это сумма подвигов.
Мне кажется, что это я уже где-то слышал. Возможно, это напела Родина, похожая на замерзающую в снегах женщину. На её распоротой груди застыла молочная жемчужина. Теперь я вижу, разглядываю книгу, что слово Родина пропитано кровью. Обложка книги-памятника красная, сделанная из расстрелянных мужчин и женщин. Она сочится через типографские поры и красный байховый цвет заливает остальные книжки, окутывает комнату мрачным красным смехом, отчего кажется, что помещение объято огнём.