Земле не были чужды эти мысли, которые она подслушивала на студенческих лекциях и кружках подпольщиков. Она видела смелых и честных людей, которые хотели изменить всё на свете. Она подолгу слушала волшебные утопические манифесты, где людям не надо было умирать. Это были прекрасные мечтатели, которым верила истощающаяся Земля. Из неё стали выбирать больше угля, металлов, леса, нефти. И сама она начинала стареть, обрастая кладбищами и морщинками-домовинами. Её пугало такое количество живых и мёртвых. Всё приходило в движение и в постоянно ускоряющемся вихре не оставалось ничего постоянного. Наступал век, который учёные люди на грифельных досках изображали в виде двух римских крестов.
Это завораживало Землю, и она не замечала, как к ней стремительно приближалось что-то огромное и страшное.
***
Кладбище приняло нас неохотно. Надгробия, похожие на часовых, медленно поворачивались вслед за нами и глядели в спину выцветшими фотографиями. Меня даже царапнуло острие голубой оградки, но Сырок углублялся в погост, как опытный некрополист, и могилы потихоньку успокоились.
- Ещё далеко шагать? - спросил я.
- Тебя больше должно интересовать, почему русские могилы обнесены оградками.
- Какая-нибудь древняя православная традиция?
Сырок даже не говорит 'нет':
- Потому что в нашей стране нельзя купить в собственность землю на кладбище. Зато наше достопочтимое государство гарантирует, что каждый труп получит свой клочок земли. Это какое-то странное воплощение народной утопической правды - общая для всех земля. И то, что она достаётся людям лишь после смерти тоже выглядит как злая насмешка. Кладбищем владеют мертвецы на основании равных паёв. Богатый, бедный, крещёный или нет - одинаковые хозяева погоста. Поэтому живые обносят места захоронения своих предков оградками, чтобы никто не покусился на оставшуюся незанятой землю.
Она как раз чавкает толстыми губами и не хочет превращаться в могилу. Это бригада землекопов ломами добивают яму до нужных размеров. Рядом с потными людьми, от которых пышет волной жара лежат выбранные из суглинка чьи-то останки. Человеческие кости вовсе не белые, как их любят представлять писатели, державших в своих руках только ножку от курочки. Они серые с почти неуловимым жёлтым оттенком. Почва может красить их по своему хотению, как яйца на Пасху.
- Но ведь сейчас всё капитальнулось, - заметил я, - смотри какие огромные монументы проросли. А вот это настоящий склеп. Покойники и после смерти не равны друг другу: эта бронзовая статуя будет стоять ещё очень долго, тогда как покосившийся крест безымянной бабульки постараются выкинуть как можно скорее. Знаешь, как кладбищенские проверяют можно ли срыть могилу?
- Не-а, - было видно, что он не очень хочет это знать.
- Они начинают кидать на неё мусор. Сначала немного, а если это через какое-то время никто не убрал - ещё чуть-чуть, а потом, коли всё так и осталось лежать неубранным, уже целые мешки. Так выявляют бесхозные могилы, которые можно уничтожить, чтобы снова продать койко-место.
Сырок, подняв воротник вязаного свитера, вздохнул:
- Вот поэтому все свиньи и должны умереть.
Дождик прыснул резко и неожиданно. У него косая чёлочка, которая едко падает за воротник. Такой дождь идёт только на кладбище. Земля тут же размякла и меж её расставленных глиняных ног потекли возбужденные струйки. Мы шлёпали по ним ещё несколько минут, пока Сырок не вывел к деревянной беседке, где рабочие хранили свой инвентарь. Там у разожженного в мангале огня грелось несколько человек. Среди них я сразу же узнал того загадочного интеллигента с партийного собрания.
- Здравствуй, - поздоровался он с Сырком и покосился на меня, - это... с тобой?
- Порядочный человек. Он в курсе происходящего, - Сырок повернулся ко мне, - ты посиди пока до поры до времени с господами, а мы с товарищем кое-что обсудим.
Сырок оставил меня в компании бездомных, а сам отошёл с другом под дождь, где они что-то долго и резко обсуждали. Причём взмахивал руками и повышал голос, который всё равно прибивал к земле дождь, вовсе не Сырок, а человек с удивлённым аристократическим лицом.