Его друга разыскивали за ограбление инкассаторской машины. Это выглядело нелепо, ведь спокойное лицо кладбищенского интеллектуала нельзя было заподозрить даже в краже колбасы из магазина. Тем не менее, его личность удалось установить, и ему пришлось броситься в бега.
Я спросил лишь для того, чтобы услышать его голос:
- А почему ты здесь, а не на съёмной квартире? Или не на пасеке?
- Не могу показываться в городе. Меня легко опознать, а бездомным не обращают на это никакого внимания. Они порядочнее тех у кого есть дома. Жить на фазенде я тоже не могу, так как умная хозяйка никогда не кладёт яйца в одну корзину. Вдруг выследят? Если меня там возьмут, то возьмут и слитки.
Голос был тихий, но властный, хоть и говорил абсолютную чушь. Он рассказал о том, что не может больше передвигаться на собственной машине. Я пропустил мимо ушей ворох и без того пояснений, и проворонил свой неосторожный вопрос:
- И откуда ты такой взялся?
- Из Левека, - миролюбиво ответил человек.
- Никогда не слышал о таком городе.
Сырок пробормотал:
- Ничуть не удивлён.
- Но я по-прежнему ничего не понимаю, - загудели мои слова, - кладбища, бездомные, пасеки. Глупости какие-то. Может вы, парни, просто сумасшедшие? Играете в национал-революционеров, бороды носите... это же глупости, честное слово.
Парни переглянулись между собой, и беглец мягко заговорил со мной:
- Понимаешь, есть такие настоящие народные русские темы - бунты, мужицкий разбой, Пугачев, Разин, нелюбовь к жесткой иерархии и четкому разделению, бессознательный анархизм, ходить в лес по грибы, искание Правды, насмешки над властью, максимализм, борода лопатой, "авось"... Но есть ведь и сейчас ещё сохраняющаяся архаичная тема - это бродяжничество. Бродяги, я уверен, это особенные люди, носители каких-то древних архетипов. Бездомные - это люди из первобытно-общинного строя, это существа из блаженных времен собирательства. Неолитическая революция? Не, не слышал. Бомжи современных городов, ищущие на помойках что-нибудь полезное и загадочное - носители глубинных древних хтонических ништяков. Это охотники, которые живут в пещерах-коробках. Они не делают запасов, не прибегают к рациональному мышлению, а доверяются изначальным человеческим инстинктам. Это и есть подлинная русскость, а не какой-нибудь мелкий национализм.
Внимая рассказчику, я понял, почему Сырок слушал, как тот что-то втирал ему под дождём на повышенных тонах. Стало ясно, почему пасечник и сейчас молчал, предпочитая не вмешиваться в разговор. Для него этот безымянный высокий человек был настоящим наставником. Я сразу увидел, откуда Сырок почерпнул свои знания, кто направил его и снарядил прекрасную библиотеку. Он был для бородача тем же, кем был в свою очередь для меня. Логическая цепочка замкнулась, я стал её последним звеном, и по ней пустили ток.
- Хочешь, - предлагаю я, - поживи у меня.
Большая голова качается на тонкой шее:
- Нет, никогда нельзя останавливаться! Иначе не собьёшь с ног чугунного фараона, иначе красный прибой зацветёт болотом.
Абсолютно сумасшедший персонаж. Я пожал плечами:
- И что ты предлагаешь?
Высокая фигура отчётливо произнесла:
- Мне нужен твой фургон.
***
Электричка тронулась в путь, покачиваясь, как краля. Полки никак не хотели принимать тяжелое походное снаряжение, и Сырок раздражённо пробурчал:
- Нам бы сейчас пригодилась твоя машина.
Он явно переживал, что наш кладбищенский друг, взяв мою машину, больше не подавал признаков жизни. Не придумав ничего умнее, мы отправились на его поиски.
- Похоже, она и твоему дружочку особо не пригодилась, - и от встречной реплики Сырок сразу потух.
На безликом километре вошла чернильница с трубочистом. Девушка была расфуфырена с шиком базарной торговки. На негре жёлтого металла было больше, чем в золотом запасе Либерии. Они сели недалеко от нас и принялись ласкать побрякушки друг друга.
Всё казалось до боли знакомым.
Ветер из приоткрытого окошка трепал георгиевскую ленточку, которую заплела в косички какая-то девчушка. За ней украдкой наблюдал какой-то подозрительно знакомый парень с носом-картошкой. Прошедшие контролёры долго препирались с каким-то невысоким парнем, тыкающим им в лицо белым билетом. Тёплое солнце, пылающее тем ярче, чем дальше отъезжали мы от города, оставило улыбку на двойном стекле. Это разморило меня. Сырка тоже одолела нега, и он задремал в тенистом уголке. В вагоне было жарко, как будто весь ад сегодня приполз позагорать в нацистскую печь. Шатаясь, я вышел в тамбур к толпе зайцев. Один из них держал ногой дверь, и ветер приносил прохладу.