Водяной в ужасе приподнялся на кочке:
- Меня? В музей? Не бывать! По ручья уйду в протоку, а там поминай как звали. Не взять меня этой, как его... ну, подскажи...
- Системе.
- Вот! Не зря я тебя утопил, ты уж извини, просто умный. Много историй знаешь. Не с этими же дурочками, - водяной махнул в сторону резвящихся русалок, - беседу вести. Ты лучше скажи мне, отчего оно так всё получилось?
Голова тяжело вздохнула:
- Постмодерн!
Взгляд забежал вперёд и я с ужасом увидел знакомый аристократический профиль. Это был наш пропавший товарищ, каким-то образом утонувший в болоте и ставший его пленником. Теперь его вытянутая голова торчала из болота, а прямо в ухо настойчиво, точно умоляя взять в жёны, квакала лягушка.
Водяной, подумав, понуро согласился:
- Раньше ведь как, на праздник мне, бывало, и коня дарили. Помните, по апрелю-то, в Водопол, кто - вина, кто - хлеба каравай. Всякий, кто на болото приходил, что-нибудь мне да оставлял. А сколько детей топилось и все в огоньки превращались. Столько много их было, что можно хороводы вокруг болота водить. Или гирлянды огоньков вешать. А сейчас один-два и обчёлся. Раньше придут юноши за клюквой, а ты им одно русалочье плечико покажи, так они сами в воду попрыгают, успевай только на дно тащить. Водянок сколько красивых у меня было, одна другой краше! Сейчас приедет раз в два года какая-нибудь дурында городская, как посмотришь на неё в полглазка и в ужасе плывешь со всех ласт подальше, да молишься, чтобы эта дура не утонула, а то ведь сраму потом натерпишься. Нет, что и говорить, раньше и болото было мокрее и комары злее. А сейчас? Как там ты говоришь, ну, слово это?
Голова устало повторила:
- Постмодерн.
Русалки, почувствовав огорчение водяного, успокоились и запели. Грустная, протяжная песнь поплыла над болотом, и чтобы послушать её из тины тут и там поднимались утопленники. Они хлопали глазами, выплёвывали из лёгких застойную воду и раскачивались в такт песни на слабых волнах неспокойного в эту ночь омута. Их было множество, и я увидел советскую и немецкую формы, ватники, шинели, куртки, рубашки. Всё поразительно новое, как будто они утонули только вчера, но по тому, как тяжело они смотрели на луну, было видно, что они жили в этом болоте уже множество лет.
Меня сразу же потянуло выйти из-за своего укрытия, и когда я выглянул оттуда, то увидел, как на меня предостерегающе смотрит утонувший человек. Мутная бородка сразу же убедила меня в верности первых моих догадок. Я бесшумно сделал ещё несколько шагов, и он, грустно созерцая меня, предосудительно покачал головой. Но я, околдованный, делал шаг за шагом. Воды уже было по щиколотку, грязь с удовольствием втягивала ноги, когда меня заметил водяной, который визгливо закричал:
- Вот он! Хватай его! Скощухи не будет!
Песня прекратилась, и русалки с хохотом устремились ко мне. Склизкая рука попыталась схватить за ногу, опрокинуть и утащить в болото. Даже царь воды с грохотом рухнул в тину и поплыл ко мне. Чары, как и действие мухоморов, рассеялись, и я стремглав бросился прочь. Несколько раз я упал, чувствуя девичий смех за спиной. За плечи хватили длинные женские пальцы, кто-то целовал в губы и коряги стремились подставить подножку. Прибежав в лагерь, первым делом я подкинул в костер хворосту и раздул такое пламя, что от его треска из палатки показался недовольный Сырок:
- Ну и как твои мухоморы? - игриво спросил он, - Действуют?
Клацая зубами от страха, я ответил:
- В этот раз как-то не удалось.
***
Она хорошо помнила тот жаркий июньский день.
Те события всегда возникали в памяти как-то вдруг, без очереди. Земля не могла избавиться от них или забыть. Ей оставалось только раз за разом вспоминать, как лето расстегнуло рубашку, и над равниной блестело вспотевшее небо. Разнотравье переговаривалось стрекотом кузнечиков, и, казалось, что эта бесконечная жаркая ширь и бесконечное голубое небо, навсегда застыли в вечности. Лишь склонивший голову ковыль равнодушно качался на слабом ветру.
Грунтовая дорога, тянущаяся непонятно откуда в непонятное куда, вдруг, слегка задрожала. Тут же затихли кузнечики, заглушенные шумом моторов. Спекшаяся дорога, не имеющая названия, а одно только направление, затрепетала и, накаленная до цвета супеси, местами потрескалась. Ковыль уставился на приближающуюся длинную механическую гусеницу.
Это шли немецкие танки.
Они ползли во главе усталой колонны. Гусеницы давили грудь вечной русской равнины. Тупорылые бронетранспортеры укачивали хмурых людей, снявших рогатые каски. На солнце поблескивало цевьё, покрытое кирпичной пылью. Рычали мотоциклы с накалившимися хоботами пулеметов. С бронированных бортов слетали обрывки грозной, воинственной речи.