Курили.
В автомашине раздраженно утирал пот высокий офицер. Утомленные синие взгляды уже не обращались вперёд, хотя их цель по-прежнему была где-то там, за изгибающимся горизонтом. Они ехали туда, где ни разу не были. Они хотели достичь того, чего ни разу не видели. Солдаты до рези в глазах перестали всматриваться в постоянно отдаляющийся горизонт, над которым всё так же, как и вчера, презрительно смеялся зенит.
Офицер промокнул белым платочком пот на лбу. Из кузова вылетел окурок. Солнце заворочалось на своём троне, и ослеплённый отряд по-прежнему шёл в никуда. Земля обманула стрелку компаса, которая теперь неизменно указывала в гул безбрежных пространств.
Прогрохотали последние распаренные танки. Колонна растворилась в русском нигде, последний раз напомнив о себе шумом моторов и хищническим блеском стали. После неё остался лишь тающий в воздухе бензиновый шлейф, да брошенный на дорогу окурок. А за солдатами, как непроницаемый занавес, вдруг неотвратимо и навсегда сомкнулась тягучая июльская жара.
Пыль, поднятая колонной, постепенно оседала на зашептавшуюся траву. Кузнечики как прежде застрекотали из пулеметов. По раздавленной гусеницами дороге быстро пробежала зеленая ящерка. Она обогнула окурок и скрылась в траве. Пылающее солнце, ничего не заметив, лениво перевалилось на другой бок.
Всё также равнодушно качал головой ковыль.
Вроде бы ничего не изменилось, но Земля, ещё не поверив в своё счастье, недоверчиво ощущала запах дорогого, как парфюм, бензина, добытого из чужой земли и вкусного заморского табака. Она затянулась струйкой пахучего дыма и улыбнулась. В её утробу маршировали миллионы людей, которым суждено было навсегда там остаться. Жителей европейских столиц и горных деревенек, мобилизованных буржуа и отчаянных головорезов, последний могучий выдох Европы - вобрала в себя, даже не поморщившись, русская Земля. Предстояла Война, трескучая, как волжские морозы и пьяная, как степная жара. Такого ещё не видели люди! И пусть бы они все сгинули, разложились, сдохли, провалились под землю, где, как они считали, расположился ад.
Это была экзекуция.
Очищение через страдания, как шептали гонимые по её просторам священники и писательское племя. Земля уже чувствовала в себе новые арийские кости, слишком уж белые и гордые, которые ещё придётся наказать и поставить в угол. Возможно, всё закончится уже этим летом, и от неё никто не уйдёт обиженным.
Вдалеке раздался шум моторов - это приближалась новая немецкая колонна, и Земля приподнялась, распростёрла синие объятия, чтобы проглотить и её. Она делала это неоднократно, снова и снова, раз за разом, пока солнце не село за горизонт. А когда светило вновь взошло - то всё ещё раз повторилось. А потом ещё. И - ещё.
Да, земля хорошо запомнила тот жаркий июньский день.
***
Утро с трудом продралось сквозь листву. По телу гулял Дед Мороз, и знобило так, что зубы могли подрабатывать кастаньетами. Но солнышко и тепло, идущее от деревьев, быстро привели меня в порядок. С наслаждением я присосался к чайнику и кое-как умылся. Одежда пропиталась липким потом, и от меня нестерпимо разило первородным мужским духом, высвобожденным мухоморами.
- Балда ты, - без злобы говорит Сырок, - наверняка и простудишься ещё.
Он уверено вёл нас вдоль болота, которое не было таким страшным и пугающим, как вчера. Топь безразлично квакала и стрекотала так, как будто ей не было до меня никакого дела. Вполне возможно, что увиденное ночью было не более чем галлюцинацией впечатлительного горожанина. По-крайней мере хотелось так думать. Мы входили в сгущающееся редколесье. Иногда попадались багровые сосны. Они текли смолой при одном лишь нашем виде, и когда я мельком прикасался к ним, то чувствовал, как под корой пульсирует тугая древесная плоть.