- Значит, удар...
Я поднимаюсь как оживлённый гомункул и медленно бреду к огромному дубу. Рядом с ним невидимая, закрытая корнями и заросшая травой воронка, куда я спрыгиваю вместе с лопатой. Сырок недоуменно наблюдает за тем, как я копаю. Через два штыка раздаётся характерный звук удара металла о дерево.
- Там ящик с минами, - говорю я уверено, - помоги вытащить.
Сырок ничего не сказал, но тоже спрыгнул в яму и начал окапывать ящик. Через десять минут мы осторожно подняли на поверхность гнилой остов с боеприпасами. Сырок благоговейно отнёс его в сторону и начал изучать, а я без сил упал на дно воронки. Из фляжки лился нескончаемый липкий поток воды, от которого не становилось легче. Горький пот перемешался с небом, и я медленно плыл, накрытый синим фартуком с дубовыми листьями.
И тут из земли, из перехваченных осколками горл, до меня начал доносится утробный, воющий рокот. Яма, которую мы только что раскопали, заговорила со мной густым лиственным шепотом:
- Браток, это ты? Я помню тебя. Я тебя спас же, браток, а сам не уберёгся. Я ходить не могу, ножки взрывом оторвало, принеси мне ножки, браток. Вон там они, под берёзой. Принесёшь? Ты положи их рядом со мной, а я уж на них как-нибудь сам к мамке дойду, она меня заждалась, поди, в деревеньке своей.
Испуганно высунувшись из ямы, я увидел Сырка, поглощенного изучением ящика, а в это время голос продолжал говорить:
- Не хочешь помочь мне браток? Ну тогда закопай меня, чтобы я ушёл навсегда. Похорони. Засыпь землицей и я уйду. А, браток?
Я хватаю лопату и начинаю лихорадочно засыпать бывшую воронку. С каждой горстью земли голос становится всё тише, и когда около дуба возник уже маленький холмик, он вовсе исчез, шепнув напоследок что-то благодарственное. Но когда я уже готов был отключиться, то со всех сторон, из самой земли, из трав, из всего, что здесь было, стали пробиваться другие голоса. Это были солдаты, разбросанные по всему леску. Их были сотни, и каждый из них рассказывал мне свою историю и умолял похоронить по-человечески или донести весточку родным. Они рассказывали, где лежат их медальоны, делились со мной вечной солдатской обидой, и сетовали на то, что так глупо погибли. Качались деревья, шептала земля, а я, обламывая ногти, рыл землю. Пальцы всё время натыкались на что-то твёрдое и холодное. Я видел, как лежащие в земле кости складывались в причудливые русские иероглифы. Это мёртвые писали свои письма живым. Это был настоящий погост. Русские мёртвые стонали, пытаясь схватить меня за руки, просили помочь, спасти.
Сырок положил мне на лоб тряпку, смоченную водой. Впервые с нашего знакомства по-настоящему изумлён.
- Да ты и впрямь сумасшедший, а ещё и мухоморы жрёшь.
- А ты не слышишь, - я почти плачу, - не слышишь?
- Нет.
Отдышавшись, и утерев пот, я спрашиваю у Сырка:
- Ты можешь мне помочь?
- Это вряд ли.
- Но ты ведь много читал. Расскажи, как русские относились к земле?
Сырок, уже укутав мины, как младенцев в тряпки и сложив их в рюкзаки, присаживается в тени дуба, которому не хватает золотой цепи и учёного кота, и начинает рассказывать:
- Ну а обычаи известны, земля всегда пользовалась особым почитанием у русских. Например, клятва землей считалась нерушимой: "Чтоб мне сквозь землю провалиться!", "Чтоб не видать мне земли!", да и в детстве все землю ели-то. Крестьяне считали, что многие болезни лечатся землей, прикладывали ее к больным местам. А сразу после Троицы, в Духов понедельник землю чествовали, запрещалось её копать, обрабатывать. Приносились жертвы. В этот день вся нечисть прячется, боится, а из земли идёт тепло и всё такое. У Ницше, кстати, есть отличная фраза в Заратустре: "Братья мои, будьте верными земле!"
- Это всё хорошо, но не то, не совсем то...!
- Ну, тогда ничем не могу помочь. Как-то никогда этим не интересовался. Мне больше по духу огненная стихия. Земля статична. Не люблю постоянства. Сегодня она такая, и завтра... такая же. А огонь меняется каждую секунду. Вот зато Гераклита люблю, хочу чтобы после смерти ничего не осталось, ни костей, ни тела. Чтобы ни один говноед не знал, куда цветы на могилку положить.
Затем Сырок хлопнул себя по лбу и крикнул:
- Во, вспомнил!
- Это чего? - спросил я с надеждой.
- Пришли на ум строчки из Есенина, хочешь?
- Давай.
Копатель с чувством продекламировал:
Разве важно, разве важно, разве важно
Что мертвые не встают из могил?
Но зато кой-где почву безвлажную
Этот слух, словно плугом, взрыл.
Я простонал:
- Да как же ты надоел, а?
Сырок спит в палатке, а в моих глазах догорает костёр. В нём тройка огнегривых коней топчет россыпь рубинов. Животные зло раздувают ноздри и фыркают искрами. Голодная волчья темень трётся о колени шершавыми боками.