Я выяснил, что Сырок тогда сбежал от наряда потому что уклонялся от службы в армии. Ему никак не хотелось, чтобы через мобильную систему его определили, как злостного уклониста и отправили разнашивать кирзачи. То, что он боится такой мелочи, сильно меня удивило, но я не стал это ему сообщать.
- Да ладно, - ассоциация с революционерами по-прежнему не даёт мне покоя, - не спалился же, зато у нас теперь есть настоящие бомбы, как у эсеров.
При этих словах его борода теплеет и Сырок задумчиво, но радостно говорит:
- То-то и оно... но что мы по сравнению с Каляевым? Вошь и жалкая букашка.
- А если вошь в твоей рубашке сказала, что ты блоха...
Его глаза загораются:
- Выйди на улицу...
- И...
- УБЕЙ!
Мы выбрались на неизвестный километр, где углубились в леса, чтобы испытать мины. Теперь в них есть железный штырёк, который расколет её, как орех. Сумасшедший копатель, в гараж которого меня привёл Йена, даже забыл о деньгах, когда перед ним поставили эту техническую задачу.
- Да и вообще... - продолжает Сырок, - Каляев, Жорж, Савинков... это ведь совершенно разные люди, но кровь от плоти одного народа. Мистики, убийцы. Кочующие души. А теперь всё облёвано однотипной американской культуркой, которую даже симулякром стыдно назвать. Повезло ли нам родиться, чтобы увидеть всё это?
Я медленно достаю из рюкзака мину, превращённую в гранату. Почему-то она оказалась расписана под гжель. Бомбу украсили знакомые цветочки, ягодки и веточки. Я с удивлением вглядывался в бело-голубые узоры и вроде бы вспомнил, что это дело Алёниной кисти. Но почему она сделала это так аляписто, без особого таланта? Как она вообще узнала? Сырок удивлённо смотрит на смертельное произведение искусства и тяжело вздыхает. Я вспоминаю, что остальные снаряды то ли я, то ли подруга, вообще покрасили под хохлому.
- Не спрашивай, почему бомба в народном камуфляже. Этого я не знаю.
В любом случае, если как следует ударить мину обо что-нибудь твёрдое, внутри штырь выбьет искру, и через несколько секунд снаряд раскроется, как стальная роза, и в мире станет чуть-чуть больше любви.
- Тот, кто не угнетал таджика и не обносил ларёк, не может считаться русским националистом? - почему-то спрашивает Сырок.
Я размашисто смеюсь, будто ставлю подпись:
- Это точно.
Но товарищ ответил серьёзней:
- Но разбои, зачем? Ну, дадут тебе пять-семь для профилактики. В чём смысл? Разбой - это ведь только для души. Дань памяти нашим предкам. Погружение в архетип. Ну и ради пряников, конечно. А так проще хлопнуть инкассаторов или совершить налёт на ювелирку. Умельцы ворочают сотнями миллионов, а в случае чего сидят столько же, как если бы украли двадцать тысяч.
Я знаю, что он прав. Сырок говорит о революционерах-половинках. Гумилев бы назвал их субпассионариями, то есть людьми, готовыми рискнуть, чтобы изменить своё материальное положение. Они могут сколько угодно ходить на митинги, писать гневные статьи, избить кого-нибудь, кинуть коктейль Молотова... это тоже, в общем-то, неплохо, но все эти поступки оставляют путь к отступлению. Тогда как истина чрезвычайно проста:
- Тысячами незримых нитей обвивает тебя Закон. Разрубишь одну - преступник. Десять - смертник. Все - Бог.
- Очень хорошая фраза. Это откуда? - оживляется Сырок.
Мне стыдно сказать, что она взята из подросткового фэнтези, поэтому я пожимаю плечами.
- Верно сказано! Ведь не убиённый же судья Чувашов своей волей приговаривал людей к десятилетним срокам, но закон. Нечто святое, беспрекословное, во имя чего можно совершить любые преступления. А ведь это всего лишь нить, которой незримо прошиты люди. И все марионетки в лапах государства...
Он взвешивает на руке гранату с опереньем, как у попугая:
- Но вот это сразу же разрубит все нити. Как только ты бросишь её, то окончательно поставишь себя вне закона. Нет пути назад. Впереди - либо десятки лет в тюрьме, либо смерть, а в лучшем случае изгнание. И вот на такие шаги, которые являются законченными, цельными, эсхатологическими... почти никто не отваживается. Они по-настоящему революционны. Это тот самый ницшеанский канат к сверхчеловеку, а ты - плясун на нём. Готов пройти до конца?
Нет никакого торжественного момента, просто и чуть-чуть вспоминаю цитату из Заратустры:
- Сверхчеловек - смысл земли. Пусть же ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли!
Тогда он счастливо говорит:
- Разумеется, ты же не думаешь, что мы сделали эти снаряды лишь для того, чтобы закопать их в лесу до лучших времён?
- Я вообще стараюсь не думать. Это помогает осмыслить многие вещи.
- Сейчас тебе придётся соображать побыстрее.