- Надо же! На самом интересном месте дыра, - друг с усмешкой вчитывается в поднятые строки, - ого, да тут этот парень пишет про жертвенность. Оказывается он радикал! А знаешь, что самое интересное в книжке, - он прищурился и прочитал, - Ванегейма? То, что этот умствующий дурак до сих пор жив и не собирается подыхать!
Губы его шевелятся:
- Рывалюционер.
Он так омерзительно коверкает последнее слово, что мне чудится в нём рыба с поллюцией. Возможно, он имеет в виду не старика-ситуациониста, а меня. Впрочем, я никогда не называл себя революционером. Да и разве я виноват в том, что Сырок вдруг завалился к нам в подвал, как мне показалось, слегка фамильярно обнял Алёну, и тут же с заговорщицким видом предложил выехать в лесок?
- Револьвер оставь у себя. Это твой гонорар за сделанную работу. Как понимаешь, теперь у тебя целая коллекция нужных предметов.
Я припоминаю, что у меня действительно теперь есть мешок, фляжка и револьвер. Будто я собрал симфонию современного Грааля. Странные, непонятные предметы с нелепыми свойствами, которые, наверное, сведут меня с ума. Как в это можно всерьёз верить? Глупо! Нелепо! Хочется писать с многоточиями и восклицательными знаками! Как один французский писатель!
- Ты главное верь, - шепчет Сырок, - верь.
И хотя совсем не холодно, свой ствол он засовывает в карман куртки, которая как будто сделана из шкурки чумной крысы. С оружием он сразу становится толще, как вон тот породистый дуб, и из его пористого носа ядом сочится уверенность.
- Погоди, я посмотрю книжки.
- Зачем?
- Ну, интересно, что теперь они там написали
Его разноцветные глаза вспыхивают, и плечи, начертанные пьяным геометром, ходят от смеха как чаши поломанных весов. Он хлопает себя по острой коленке, которой не хватает стрелы, и говорит:
- Да ничего ты там не найдёшь. Сплошная скука и требования, чтобы ты расстался со своей жизнью ради их бесполезных идей.
Продырявленные книги уже не кричат и быстро остыли, как выброшенные на мороз младенцы. Они даже немножко обгорели. Пуля прилетела в лоб каждому, кто грезил о революции на бумаге. Теперь ваш Ванейгем по-настоящему пропах порохом, теперь-то Юнгера точно пристрелили на войне.
- Ты там скоро? Пришло время в сказку отправиться.
Меня завораживает сизый лес. Интересно, чего в мире больше - людей или деревьев? А пока лес свернулся калачиком на коленях у тёплого летнего денька. Жёлтое солнце раскачивалось в вышине, словно мертвецкая люлька.
Кто обронил её там, в небесах?
***
Чем дальше мы шли, тем больше лес становился диким, неухоженным, и если бы мы были буржуазными европейцами, то он давно бы накинулся нас и, разорвав на части, засунул в страшные чёрные дупла. Лесная земляника недоверчиво трогала ботинки зелёными усиками, радуясь, что перезимует на человеческом перегное. В очередной раз запутавшись в новогодней гирлянде паутины, я зло сказал Сырку:
- Это мы всё из-за тебя заблудились.
- Чёй-та?
- А не нужно было в дерево стрелять, вот лес нас и наказал.
Сырок уже совладал с приступом безумия, и скорчил задумчивую мину, на которой я мог легко подорваться:
- Так ты веруешь в лешего?
А солнце уже смели за горизонт раскачивающиеся сосны. В вечернем сумраке они встали на цыпочки, словно их стволы дорисовали грифелем и вели скрипучие корабельные разговоры. Тьма сначала выглянула из ям и оврагов, потом показалась из-за травинок, завладела кустами и вот-вот готова была накрыть нас чёрным пологом. В нём запутались сверчки, стрекотавшие так громко, точно хотели застрелить нас из пулемета.
- Ночевать будем?
Я был готов положить рюкзак, но Сырок махнул рукой мне за спину:
- Опа, а вот и леший!
Памятуя о прошлой моей встрече в лесу с неведомым ужасом, стало не по себе, и я, всматриваясь в понемногу сгущающуюся ночь, с облегчением увидел всего лишь человеческую фигуру, похожую на грибника.
- Эй, уважаемый, не поможете?
Словно тень очнулась в утробе леса. Задумчиво выпрямившись, она, хрустя ветками, подошла к нам. То, что я поначалу принял за горб, оказалось рюкзаком. А то, что должно было быть человеком, на деле оказалось каким-то непонятным мужичком. Я ожидал увидеть типичного лесного шишу, поджидающего странников в буреломе ещё со Смутного времени, какого-нибудь безумца, охотника или на худой конец просто путешественника, но этот мужчина...
- Добрый вечер, - он сказал это ласково, как будто капнул мёдом, - вы, верно, заблудились?
Голос ещё более оттолкнул меня, словно не было в жёлтом лице, где в пухлые ноздри так и просились церковные свечки, чего-то понятного, животного, ощущаемого на уровне древних инстинктов. Мужчина как будто был неполноценен, что выразилось в его отёчных мягких формах, точно Бог задумал его не как человека, а как плюшевого медвежонка.