Я перебиваю лектора:
- Мне что, тебе стихи почитать? И отпустишь?
Сверху раздаётся железное:
- Отпустим, сразу же. Человек, который перед тяжёлыми испытаниями вспоминает стихи, готов к смерти, поэтому в любой момент своей жизни может достойно встретить конец.
Обрывки десятков стихотворений роятся в голове, как осиный улей. Они кусают меня огрызками строф, но не могут сложиться в хотя бы одно целое произведение. Звонкий Есенин атакует беззвёздного Блока, тот зачем-то тянет Пушкина, а там Некрасов едет по железной дороге. К своему стыду понимаю, что я не знаю наизусть ни одного русского стихотворения, а на ум приходят лишь строчки музыкальных команд, но это Смирнов, а не мой охранник был бы рад услышать "Косовский фронт".
- Получается, ты ничего не знаешь?
- Голова раскалывается из-за того, что вы меня опоили.
- Как же так! А вот представь, что тебе прямо в эту секунду погибать, а ты даже ни одного стихотворения за свою жизнь не узнал!? И зачем рождался тогда? По темноте ведь жил, получается. В стихах дух заключён. Если правильно произнести заклинание, если с чувством прочитать магические строки, то он освобождается и входит в тебя. Хочешь, прочитаю что-нибудь подходящее?
- Валяй.
Голос взял паузу, а потом мерно и величественно зачитал:
Есть горькая супесь, глухой чернозём,
Смиренная глина и щебень с песком,
Окунья земля, травяная медынь
И пегая охра, жилица пустынь.
Меж тучных, глухих и скудельных земель
Есть Матерь-земля, бытия колыбель,
Ей пестун - Судьба, вертоградарь же - Бог,
И в сумерках жизни к ней нету дорог...
Строки окончательно приводят меня в себя. В них оказывается столько знакомого, что пальцы загораются силой, и я набираю тёмную зернистую горсть, которая смешивается с потом и бежит по венам. От неё идёт знакомый влажный запах:
И черная, земная кровь
Сулит нам раздувая вены,
Все разрушая рубежи,
Неслыханные перемены,
невиданные мятежи.
Голос читает уже другое стихотворение:
Быть Матерью-Землей. Внимать, как ночью рожь
Шуршит про таинства возврата и возмездья,
И видеть над собой алмазных рун чертеж:
По небу черному плывущие созвездья.
Сожми горсть русской земли - польётся кровь мученика, говорил Распутин, и когда стражник продолжает читать колдовские строки, я чувствую, как меня берёт их гениальная сила, и выжимает весь яд, скверну, то наносное и чуждое, что никогда мне не принадлежало, не вырастало во мне, а жило, как паразит. Русская земля похожа на поднимающееся тесто. Если его сжать - изойдёт белыми сливками, сладкий крем брызнет из пор и потечёт по равнинам.... что... зачем, почему я об этом думаю? Когда мужчина закончил читать стихотворение, то туман в голове рассеялся, и его голос показался до странности знакомым:
- А что с моим другом?
- У тебя есть друг?
- Нет, но мы давно с ним знакомы.
- Так ты о таком бородатом человеке что ли?
Погодите, это ведь нужно было спросить с самого начала:
- Сырок, это ты?
Упругий рыжий голос ответил:
- А кто же ещё? Не богородица Татьяна же.
- Тогда какого хрена я до сих пор ещё в яме сижу?
- Стал бы ты тогда слушать про скопцов?
Сырок отбросил клеть, вытянул меня из ямы, для чего ему пришлось почти сползти туда, и когда напряглись его предплечья, казалось, свитые из корней, я подумал, что его критика культуризма во многом несостоятельна. Он, вытягивая меня из западни, продолжал поучать:
- Истории о том, что скопцы похищали людей ради того, чтобы кастрировать их, как правило, не имели под собой оснований. Разве что уж очень редкие случаи, когда для осквернения тела использовался алкоголь. Жертва опаивалась и ей отрезали детородные органы. Подобный страх расцвел в эпоху модерна, когда огромная крестьянская масса перетекла в города вместе со своими легендами и мифами. Неслучайно, что крупнейший процесс по делу скопцов состоялся в тысяча девятьсот двадцать девятом году, то есть в разгар индустриализации....
- Тогда почему они нас хотели...?
Сырок разводит кряжистыми руками:
- Постмодернизм.