Оказалось, что Сырок пошёл в туалет, чтобы схватить сопровождающего скопца в охапку и закрыть его в бане. После того, как толпа божьих голубей закинула меня в яму, парень под угрозой оружия также загнал оставшихся сектантов в молельное помещение. Они и сейчас там сидели, а массивный чур, приваленный к двери, не давал им сойти с корабля. Оттуда раздавалось ритмичное пение, отдававшееся во мне ненавистью. Отголоски древнего, позабытого потомками языка сохранился в глухой чащобе, которую тревожил лишь придворный скрип благородных сосен. Это были опасные безумцы, готовые изуродовать человека из-за собственных параноидальных комплексов. С ними нужно было кончать. Найдя в рюкзаке охотничьи спички, я шагнул к бане.
- Стой, - почти попросил Сырок, - не стоит оно того.
- Назови хоть одну причину, из-за которой я не должен этого делать.
- Они... ну... э-э-э.... раритет. Их почти не осталось. Да и то современность коснулась и их - озлобились, насильничать стали, ну! Пусть себе живут, кому мешают? Они от нас ещё долго будут отплёвываться, чиститься.
- Вот пусть сразу в огне и очистятся. Посмотрим, как они в нём станут петь.
Когда серная головка ударилась о чиркаш, то пение, пахнущее мхом и старым брусом, возвысилось почти до крика. На меня накинулось странная ненависть, ведь лесные скитальцы должны были выть от страха, царапаться в заваленную дверь и умолять нас... ну, хорошо - умолять хотя бы одного меня, что на самом деле было особенно приятно, не убивать их.
И тут, когда я уже готов был подпалить ветошь между брёвен, пожимавших друг другу лапу, меня неожиданно сбил с ног Сырок. Я перекувыркнулся и вскочил на ноги, но коробка в руке уже не было - он был съеден зёвом колодца.
- Ты это чего? - с холодеющим сердцем спросил я, - решил меня завалить?
Сырок непринуждённо улыбается, хотя и он напряжён:
- Если бы хотел, то тебе давно бы уже не просто яйца отрезали, а сварили их и покрасили как на Пасху.
Он встал между мной и деревянным срубом, похожим на криво нарисованное условие для геометрической задачи. Сам он напоминал алгебраическое уравнение, которое я не знал, как решить. Драться с Сырком я побаивался, ибо намётанным взглядом видел в нём опасного соперника, под мышцами которого натянуты крепкие сухожилия. Но и отступать не хотелось, ведь товарищ нечестным броском ударил о землю не просто меня, но вдребезги разбил наш хрупкий баланс. Ведь наши отношения, прямо как по Гоббсу, строились на авторитете взаимного вооружения - никто не решался прямо испытывать силу друг друга, так как мы благоразумно считали себя равными. На самом деле курильщик, обладающий фигурой борца, выглядел, да и был порядком сильнее меня, но истинный мужской нейтралитет не позволял облечь это превосходство в вербальные формы. Каждый из нас понимал своё место в сложившейся иерархии, но никто не выказывал его вслух, следуя какому-то древнему мужскому обету молчания.
И я сделал то, что делать было точно не надо - не отступил.
- Отойди, пожалуйста, - миролюбиво начал я и достал пистолет, который мне успел возвратить друг, - всё это было очень невежливо с твоей стороны.
Баня замолкла, ожидая конца поединка. Сырок хмыкнул и протянул:
- А если попрошу прощения, то будем квиты?
Я подвинул планку предохранителя и упёрся мушкой в живот друга.
- Эй!? - слегка озабочено прикрикнул он, - тоже ведь могу достать волыну.
- Доставай, - спокойно согласился я, - хоть две.
- Не-е, двух нема! Но, как говорится, за одного битого двух небитых дают. Поговорка такая.
Его браунинг смотрел дулом в землю, а мой вздувшийся от свинца револьвер зачем-то был направлен на соратника. Заря начала отмыкать глаза и бор, подступивший ночью к селению, отбежал назад. Он притаился на дне оврагов и замолчал, как всегда молчит перед рассветом. Зато в бане заголосили, будто закряхтели сами доски и брёвна. Там всё заходило вверх дном, казалось, что баня сейчас сойдёт с места и станет нашим секундантом, но оттуда раздалось лишь протяжное пение. Оно не было ни мужским, ни женским, да даже не чувствовалось в нём утончённого андрогина. Скорее, голос был уродским, с сорванной резьбой и не доведенным не просто до совершенства, а даже до человеческого подобия. В нём не хватало и мужественности, и полевых цветов, отчего становилось особенно понятно, что серп скопца не может прибавить плоти, а только отнять имеющуюся. Тем не менее, голос на незнакомом языке продолжал петь жуткую песню, и я понял, что это скопцы плачут над кем-то из нас.
- Отвали в сторону, - приказал я Сырку.
Он так и не поднял на меня оружие, зато лукаво пробасил:
- А ты сделай так, чтобы отвалил. Сделаешь "раз и квас", а?