- Я хочу, чтобы Алёна меня полюбила.
- И только?
- Да.
- Ты точно в этом уверен? Напомню, что вчера ты вёл себя неприлично, а сегодня другой человек. Так что, уверен?
- Абсолютно.
Поезд замедляет ход. Со станции в вагон заглядывают любопытные лица. В углу с оглушительным харканьем проснулся забулдыга. Мент промокнул лысину отвратительным платком, похожим на флаг СССР. Сердце почему-то успокоилось, и даже раздайся сейчас выстрел, то я, как ни в чём не бывало, всё равно остался бы сидеть на этой жёсткой прокрустовой лавке.
Сырок лыбится и убирает ствол:
- Ха, юбочник! Как говорил Писемский: "Весь мир вращается вокруг женской дыры". Казалось бы, обиженный человек, но опять во всём виновата обычная юбка! Рекомендую послушать нашего Евгения Головина, он замечательно разложил на части символизм женской юбки.
Видимо, он реально поверил мне и пробурчал:
- Дела-а.... То-то ты так боялся, что тебе печать наложат.
Мы распрощались с ним на унылом перроне, похожим на засохшую коросту. Её лениво скрёб жёлтый дворник, смутно чуявший исходящую от нас опасность. Сырок из-за тяжести рюкзака уковылял непонятно куда дёрганной, вихляющей походкой, и мне казалось, что его фигура вот-вот выстрелит, пальнёт куда-то в небо или в меня.
- Ты такой сентиментальный, - бросил он мне через плечо.
Я смотрел ему в след и думал. Думал о том, что даже под страхом смерти не признался бы Сырку в том, что он стал для меня самым близким человеком. Я чувствовал, что именно он сможет вытащить меня из той пропасти, куда я падал. Но он бы никогда не протянул мне руку. Когда я говорил ему о безвременье, которое, наконец, отступает, он лишь смеялся и пожимал плечами. От доводов, что наступают новые весенние времена и расцветают не сто, а тысяча цветов, парень просто отмахивался. И теперь я понял, что он делал это, потому что сам принадлежал к невозвратно уходящему времени. Ему бы родиться не в конце, а в начале двадцатого века, где он бы нашел, чем себя занять. А я был ему совершенно не нужен. Просто литературный попутчик, чтобы было что почитать в дороге. Сырок скоро уйдёт, крепко понял я, не потому что считает себя революционером или кого-то так сильно ненавидит. Ему просто здесь неинтересно. Он не видит цели и смысла, который можно было бы намазать на хлеб. А я прилип к нему, просто похлопав по плечу, и Сырок тащил меня с собой вовсе не по дружбе, а по инерции.
Это было ощущать противно и гадко.
Уже придя домой, я сел возле фикуса, который странно гладил меня по голове большими зелёными листьями. Алёны почему-то опять не было дома, и тихая грусть овеяла меня своим крылом. Лишь картина, висевшая на стене, заставила обратить на неё взгляд.
На ней стоял мертвец, выкопавшийся из земли. Так говорила разрытая почва под его ногами, и корни пытались утащить тело обратно в могилу. Человек с размытыми деталями лица смотрел мне прямо в глаза.
Мне казалось, что мы понимаем друг друга.
***
Она слышала их сладкие голоса.
Разного тембра и окраса. С акцентом, картавящие, шепелявящие, бархатистые. Оперные и винно-подвальные, но все они на разные лады говорили ровным счётом об одном. С высокой думской трибуны, в окопах, в мрачных заводских подвалах, со страниц книг и статей, в деревнях и лесных заимках, везде говорили только о ней.
О Земле.
Она не различала цветов и партий, но вслушивалась в гул, стелющийся над забеспокоившимися равнинами. Этот гул обещал освободить и раскрепостить Землю, сделать её навеки свободной и счастливой. Наконец-то обручить со своим же народом. И она обессиленная и использованная, верила, верила, не могла не верить велеречивым обещаниям!
Какое это было сладкое чувство! Она радовалась, как ребёнок, что ещё остались честные люди, живущие чем-то кроме своего эгоизма. И пусть их разговоры перемежались непонятными для неё терминами, пусть в промежутках этих разговоров рвались бомбы, после которых она принимала в себя лишь изуродованные останки, Земля страстно поверила в речи говорунов.
Она долго собиралась с силами, прежде чем помочь людям. Её искалеченная войной грудь поднялась и Земля вдохнула в своих сыновей то, что в ней копилось столетиями - жажду изменений и справедливость. Первыми это почувствовали окопники. Это было проще всего, ведь они жили в складках её кожи, ели с ней суп, откапывались из-под неё после бомбёжек. По ночам в глубоких блиндажах она навевала спящим фронтовикам сны о последнем великом Переделе. С каждой кучи земли, поднятой тупорылым снарядом, в душах солдат прорастали споры перемен. И вот по полям сражений уже пополз туманный, ещё не оформившийся ропот.