Мы подняли воротники, спрятались за кольчужными свитерами и наши головы прикрывают вязаные шапочки. Кто этот человек, с которым мы делим одиночество ночных улиц? Кажется, что это какое-то древнее волшебство. Невозможно разглядеть его лицо, которого, наверное, и нет вовсе. Сырок собран и сосредоточен, как точка на оси координат. Он похож на полип, выросший на городских камнях. И руки его сделаны из кораллов.
Он простужено шепчет:
Когда принесут мой гроб,
Пес домашний залает
И жена поцелует в лоб,
А потом меня закопают.
Глухо стукнет земля,
Сомкнется желтая глина,
И не будет уже того господина,
Который называл себя: я.
Мне хочется верить ему, но внутри кипит страсть не к смерти, но к воскрешению. Может быть, оно кроется в сбитых казанках. Или в горле, выхаркивающим кровавого слизняка. В изрезанных ножом ладонях и в сквозняке, который гуляет в пробитой голове. В желании встать, когда тебя бросили в грязь. Но его точно нет в пустых виртуальных обещаниях.
А ещё воскрешение есть в синем-синем русском небе. Днём оно как радужка наших северных глаз. Ночью высь темнеет до цвета русского отчаяния. Но на закате небо всегда красное, как наша кровь. Поэтому мы, русские, всегда приветствуем конец. Мы влюблены в Апокалипсис:
Пришел ты с отчаяньем -- и с упованиями.
Тебя я ждал.
Мы оба овиты живыми молчаниями,
И сумрак ал.
В измене обету, никем не развязанному,
Предел скорбей.
И все-таки сделай по слову несказанному:
Иди. Убей.
Я оглядываюсь в поисках Сырка. Его нигде нет, точно он был миражом. Только что он сосредоточено шёл рядом со мной, но теперь его съела темнота. И мозг озаряет лихорадочная, безумная догадка. Быть может, этот молчаливый человек, разговаривающий столь странно, был какой-то одушевлённой русской землёй? Обрётшей плоть идеей или человеком, в которого она вошла.
Подбираю всё, что от него осталось - какую-то гоголевскую коробочку с секретом внутри. Она большая, тяжелая и приятно пахнет неизвестностью. Я медленно, точно женщину, открываю её. В ней - узоры хохломы. Яркие краски оживают, и из них вверх бьёт алый свет, мистическим заревом зажигающий небеса. Он багровым острием вонзается в тёмно-синее подбрюшье. Из небесной раны на город падает очистительный огонь.
Посреди ночи величаво зажёгся красный русский закат.
***
Она оказалась обманута.
Подло, жестоко, гадко обманута. Лучше бы была война. Лучше - новое нашествие. Лучше - конец. Никогда ещё Землю не пороли так страстно и много. Её били, чтобы унизить, распинали на межевых кольях, делили, резали, плевались... точно это она начала братоубийственную войну, точно это она вдохнула зло в жадных людей, выпачканных в крови.
Нет, она просто ошиблась, жестоко ошиблась... но ведь Земля верила этим людям! Верила их сладким речам о том, что вся она, как и всегда мечтала, достанется народу, который будет жить с ней в радости и горести. Но теперь народ рассовали по тюрьмам, загнали в марширующие по лагерям колонны, угрохали на великих стройках, в которых великого - только количество костей. А все те, кто боролся с красными людоедами, либо давно уже спали под пристальным вниманием вечного земляного ока, либо исчезли в дальних краях.
Общину уничтожили, загнав в цепи колхозного рабства для того, чтобы как следует выдоить. В топках паровозов, в выросших доменных печах, в кирпичных трубах и дымоходах трущоб сжигался безжалостно выбранный из недр уголь. Он задымил, запорошил Землю саваном смерти и когда ту перетрясали нелепыми экспериментами, она кашляла, как больная туберкулёзом. Вырытые на её коже длинные каналы были похожи на вытянутые из рук жилы. Люди разрыли её поры-шахты не только для того, чтобы добывать полезные ископаемые, но и чтобы сбрасывать туда трупы. Земля оказалась распята, как и когда пришедший на её землю Бог. Теперь его тоже выкинули в помойку, которая быстро разрасталась до размеров одной шестой части суши. Почва заболела и продолжала родить намного меньше богатств, которые всё равно беспощадно вывозились за рубеж, и вместе со слабеющим народом слабела и Земля.
На трон быстро взошёл новый царь. У него было много приспешников и его звали Голод. Он обладал абсолютной властью и не ведал человеческих законов. Перед ним в почтительном страхе склонился измождённый народ, который стал ему служить и поклоняться. Тем, кто делал это усерднее других, даровалась прощение - он умирал быстро и безболезненно. Земля нянчила ничего не весящие трупики, высохшие, как кленовые листья. Вскоре у неё накопился самый большой гербарий на свете.