- ... что ну вынесем бочки, а завтра я снова, как ни в чём не бывало, приду на этот склад. И через неделю приду. Месяц, год. Будет босс на подчинённых кричать, чтобы они нашли пропажу и "эту сволочь". А я буду над ним про себя посмеиваться, за глаза дураком называть, потому что обманул его. Обманул на каких-то несколько бочек. А может, и вовсе не заметят, ведь тут все воруют.
Даже Сырок, не перебивая, слушал Беседина.
- Но он-то меня на целую жизнь обманул. Думаешь, я так хочу работать на этом складе? Я песни петь хочу, стихи сочинять, на концертах выступать, да не таких, куда одни бабки приходят, а чтобы молодые, чтобы зажигались они...
Он достал дешёвую сигарету. Робкий огонёк осветил знак "Курить строго воспрещается". Спичка затлела в темноте, как перо феникса. Тёмное пламя раскрасило наши удивлённые лица.
- Ох, как же мне надоел этот склад, кто бы знал.
Я первым понимаю, что он задумал и коршуном подлетаю к парню:
- Стой! Если подпалишь, то первым в тюрягу загремишь или убьют!
Сырок невозмутимо замечает:
- Тогда Лёха выиграет пари и окажется во всём навсегда прав.
Он пытается казаться невозмутимым, хотя ещё не до конца поверил Беседину. Я не знаю, как поступит Сырок. Глаза песнопевца излучают синий свет, который прорезает темень:
- Сдохну? Ну и пусть.
Он делает затяжку и свободной рукой отвинчивает пробку у канистры с керосином. Затем пинает ёмкость под дых и горлом у неё идёт горючая кровь. Даже Сырок теперь явно обеспокоен. Он хоть и старается всегда казаться бесстрашным, но это лишь от того, что всегда просчитывает возможный риск. А неожиданный поступок кладовщика может разрушить все его планы:
- Что ты делаешь?
Я вижу, как огонёк, гуляющий по спичке, почти добрался до пальцев, привыкших к клавишам тальянки.
Алёша медленно отвечает:
- Что я делаю? Бросаю курить.
Склад полыхал ярко, празднично. Жестяную крышу выгнул столб едкого пламени, и воздух прокоптился бензолом. Из райцентра через пару часов приехал пожарный расчёт, который упорно, как пьяный школьник, поливал струёй обгоревшие, прокоптившиеся развалины. Спящее село тем временем ожило, высыпало на улицу, засновало везде, где только можно и нам пришлось загнать фургон в калиновые заросли около речки, отложив побег до утра. Я предлагал немедленно рвать когти, но Сырок резонно предположил, что нужно переждать - уезжающий ночью фургон неминуемо привлечёт внимание полиции на трассе.
Мы стояли на хлипком мосту, вцепившимся в единственную дорогу, ведущую в село. Воды теперь текли шибче, и под ними даже стало проглядывать илистое дно. Лёша бросал в поток собранную в ладонь щебёнку. Не выспавшийся Сырок зевал так лениво, как будто всю ночь щупал грудастых баб. Он занимался тем, что сосредоточенно отколупывал ножиком гвозди на перилах. Я, не скрывая волнения, предлагал всем уехать ещё глубокой ночью:
- Приедут менты, а кто в селе новый, да незнакомый? Естественно, мы. Нас и повяжут. Вот и сказке конец, а кто слушал молодец.
Алёша задумчиво бросил камешек в воду:
- Приедут не менты, а кое-кто другой. Видели, они ночью тут кружились, а потом исчезли? Это им сказали, что сами разберутся.
- Тугарин? - зевает Сырок, по-прежнему что-то там карябая.
- Нет, его холопы. И... худо будет. Со мной всё понятно, но вам уезжать надо отсюдова.
Сырок, убирая ножичек, повернулся ко мне и подмигнул:
- Да чего же, мы останемся. Нам тута нравится, да?
А вдалеке берёзы объелись белены и смотрели, как встаёт тёплое солнышко. В небе бог разжигал голубую баню, и с порыжевшего горизонта доносилась пьяная песнь жаворонка. Здесь, у моста, краснели от стыда ещё твердые, несозревшие ягоды калины. Берега безымянной речушки вообще обильно поросли этим деревцем, и её воды любовно качали отражения сочных гроздей.
- Едут, - неожиданно сказал Сырок.
По дороге пылили две машины, похожие на горбатые катафалки. Потрёпанные чёрные джипы остановились на противоположной стороне речки, и из них стали вылезать люди. Их было много, и они почему-то сразу поняли, что мы - это те, кого их послали найти. Я насчитал семь человек, притом, что я мог ошибиться, причислив к гоминидам одного примата, чьи длинные руки волочились почти по самой земле. Да и вообще бригада карателей была интернациональна, как развалившийся СССР. Недоброго вида степняки с жидкими чёрными усиками и угадывающимися ножами за поясом. Славянские амбалы с настолько круглыми и бритыми головами, что ими можно было играть в кегли. И кавказец с такой широченной грудной клеткой, что туда можно было заточить половину России.
Перед боем я оглядел своё воинство.
В центре возвышался Сырок, жующий сухую травинку. Он был грозен и без оружия. Кряжистые руки в нетерпении сжимались, и кулаки парня были похожи на сбитые, белые булавы. Борода разрослась и шарфом окутала шею, что могло спасти от скользящего удара ножом. Грозные глаза застыли, и теперь облик Сырка заострился - я вмиг заметил старые заросшие шрамы, присевший на карачки нос, принявший когда-то чей-то сильный удар.