- Что ты как девушка? А мы тут с Гольдбергом забились, что если он выиграет, то отпущу его.
Банкир съязвил:
- И второй тоже бородатый. Отлично! Народовольцы что ли?
Сырок отвешивает ему легкую оплеуху по загривку:
- Не богохульствуй, ирод!Режь наши головы, не тронь наши бороды.Старообрядческая поговорка, слыхал?
Делец опух, и его лицо налилось кровью, словно он хотел превратиться в красную рыбу. У него оказалась въедливая, как кислота фигурка, и он просто излучал зло, которое виделось мне в его загнутых костлявых пальцах, носе, напоминающим соплю индюка. Даже в глазах, чей цвет нельзя было определить, плескалось абсолютное зло. Каждый ход на шахматной доске он сопровождал замечанием:
- Скоро вы тоже будете видеть небо в клеточку.
Голос у него скрипучий, как петли давно банковского хранилища. Мне захотелось двинуть ногой в его фарфоровую пасть, точно он пустил на искусственные зубы заложенный какой-нибудь старушкой сервиз, но, не встретив отпора, Гольдберг продолжил:
- Ну и когда вы потребуете за меня выкуп? Я уже устал жрать ваш гадкий рис.
Мы заранее затарились едой на несколько недель, чтобы без лишней надобности не выходить из квартиры. В ней не было телефона и почти не было соседей, но зато за плотными шторами стучали зубами решётки на окнах. Сырок передвинул к вражескому королю пешку:
- Ты бы, дружок, лучше побеспокоился о том, почему мы с товарищем не прячем от Вас лиц.
Гольдберг отпрянул от доски и подозрительно уставился на нас:
- Может быть, вы просто дураки?
Сырок почесал бороду и, передвинув вторую пешку, невозмутимо ответил:
- Ну ты с козырей зашёл! Очень может быть, но Вам, господин Гольдберг, шах и мат.
Эта постоянная пересменка "ты" и "Вы" несколько успокоила меня. Наверняка у Сырка был какой-то тайный план. Поэтому, приковав банкира к батарее, и дав ему плошку с рисом, я отвёл товарища в ванную и спросил:
- А тебе не кажется, что засветить наши лица было ошибкой?
Он пустил в вентиляционную решётку клуб дыма:
- Это не имеет значения.
- Как это не имеет!!?
- Ты относишься слишком серьёзно к тому, что выеденного яйца не стоит. И не замечаешь того, на что действительно нужно обратить внимание.
Наверное, подумалось мне, он просто не хочет осознавать существенный прокол, который допустил по собственному добродушию и небрежности. Это был крах, и мы его потерпели.
- Нам теперь нельзя его выпускать, а придётся убить.
- Чёй-то?
- Ты что, прикидываешься? Помнишь, как у Конкутелли. Он взвыл, когда его напарники горячей пиццей пленника кормили. То есть полиция бы потом смекнула, что узника держали где-то рядом с пиццерией. А тут - он наши лица видел. Это же катастрофа!
Парень миролюбиво положил руку мне на плечо и сказал:
- Но мы ведь не итальянцы. Мы русские.
- И как нам это поможет?
- Положись на авось. Может авось, авось может? Помнишь?
- Ты дурак, - шепчу я.
- Конечно!
Вечером в выпуске местных новостей снова рассказывали о нападении на банкира. Один из тяжелораненых охранников скончался в больнице, и Сырок безжалостно сказал:
- Нечего было чужое добро защищать. По-другому только в сказках бывает. Представляешь подохнуть из-за богатства господина Гольдберга? Неудачники. Ты бы так хотел жизнь закончить? Вообще что может быть гаже профессии охранника, даже и представить себе не могу. Помер Никодим, ну и хрен с ним. Поговорка такая.
Я запоздало возвражаю:
- Вообще-то пол-России охранниками работает.
Но Сырок уже млеет от фразочки: "Казну грабяху, а людей побиваху", и смеётся, как будто ничего и не произошло, а голубой диктор меж тем продолжает:
- Похищение было хорошо спланировано. По оперативным данным преступники, вероятно, даже использовали фальшивые бороды.
Сырок подёргал себя за растительность на лице:
- Говорят, борода-то не настоящая!
Ему явно весело и он хочет поговорить:
- Вспомнил, что однажды ты начал читать стихотворение про девочку, певшую в церковном хоре. Зачем тебе эта блоковская сентиментальность, если у Александра Александровича есть величественные Скифы?
- Так ведь на образ девочки его вдохновила сама Мария Добролюбова. Он не понимает или делает вид, что не понимает:
- И? Что? Кто это такая?
Я удивляюсь:
- Ты что никогда не слышал про Марию Добролюбову?
- Нет, а что - должен был? - и это звучит чуть более раздражённо, чем обычно, - Добролюбова знаю, наш замечательный классик, который бросил опий и литературный бомонд, да ушёл в сектантскую жуть...
Я нечётко, но с всё возрастающей уверенностью рассказываю Сырку про лучшую похвалу Варлама Шаламова. Про сестру писателя Добролюбова, которую уважало всё русское общество. Если бы не её гибель, то революция могла бы пойти совершенно иным путём, писал Блок. А погибла Добролюбова в эсеровском терроре, куда решила направить свою идеалистическую поступь. Но, вместо того, чтобы выполнить приговор партии, она, под взглядом того, кого должна была убить, вдруг что-то осознала, достала пистолет и выстрелила не в жертву, а себе в рот.