- Вот поэтому мне нравится стихотворение о поющей в церковном хоре девочке.
Сырок слушал неуверенно, молча, под конец слегка насупился, погрузив взгляд в бороду. Я ждал, что он похвалит меня, скажет, что наконец-то я заинтересовался чем-то стоящим и полезным, но вместо этого он строго спросил:
- Ты ничего не путаешь?
- Нет.
- Странно, никогда не слышал об этом. Где ты это вычитал, может ложь?
- Ты чего? Это правда.
- Ну ладушки-оладушки тогда.
Мне не понравилась его реакция, будто он отказывал мне в праве разбираться в чём-то лучше, чем он сам. Когда я сказал, что люблю рок, Сырок крайне резко высказывался о любимом мной музыке, как об ещё одной грани деградации человеческого вкуса. Чтобы как-то снять образовавшееся напряжение я спросил:
- К слову, а криминал... как?
- Да никак. Я им почти всё золото от предыдущего дела отдал за то, чтобы они в этом мероприятии поучаствовали.
- И они согласились?
- Как видишь. Они специализируются на таких ограблениях. Ювелирки, почты, бутики. Смелые ребята, в общем-то. Но золото имеет над людьми страшную власть, поэтому они согласились и на это рискованное предложение.
- Разве их не поймают?
- Конечно поймают, а как без этого? Всех рано или поздно ловят.
- А нас не заметут?
Сырок явно кого-то цитирует по памяти:
- Пусть все эти мудаки обосрутся! На доброе здоровье!
- И...?
- Плевать! Бандосов поймают, прихлопнут на месте! Раз и квас! Это как пить дать. Поговорка такая.
Зубы непроизвольно заклацали, а в желудке образовалась льдина:
- Так они ведь тебя опознают и нам крышка.
Сырок многозначительно поднял палец вверх и нравоучительно сказал:
- Вот, теперь ты понимаешь, почему можно было без особых потерь для репутации светить перед Гольдбергом лицом.
Из его трубочки ползёт дым, который туманит сознание. Сырок, чувствуя мою небольшую растерянность, снова на коне.
- Так что мы будем делать с ростовщиком?
- А что хочешь?
И тут я понял, что, в общем-то, ничего не хочу. Все эти приключения были довольны милы, пока не грозили полностью перечеркнуть мою жизнь. Мне словно снова было восемнадцать лет, когда я считал всех тех, кто не умер и не сел на пожизненное бесхребетной сволочью. Я на мгновение осознал, что нахожусь в чужом для меня месте и занимаюсь чужими вещами, но тут из комнаты раздался мерзкий голос Гольдберга:
- В туалет хочу! И дайте мне уже что-нибудь кроме этого проклятого риса. Он как кутья на вкус!
Я упрямо говорю:
- Надо с ним кончать.
Его тихий глухой смешок имеет надо мной абсолютную власть:
- А как же деньги, выкуп?
- Мне кажется... нет, не кажется, а я теперь точно знаю, что это и не было изначальной целью.
Сырок задумчиво кивает:
- Вот, теперь ты наконец-то обратил внимание на самое главное.
***
Руки сжимали баранку, словно женскую грудь. Дорога била по колесам и когда фургон подскакивал становилось слышно, как сзади стонет Гольдберг. Мы подержали его на квартире ещё с недельку, пока вокруг похищения не улеглась шумиха.
- Куда мы его везём?
Сырок вертит в руках какую-то книжку.
- Куда глаза глядят, - бородач между делом говорит, куда мне поворачивать, - а глядят они...
- Ну!? КУДА?
- К чёрту на рога!
Гольдберг завозился под тряпками ещё сильнее и завыл как раненый волчок. Сырок пытается на ходу читать книжку, обложка которой сделана из краешка ночи.
- Ты постоянно за землю трёшь, а вот посмотри, что тут написано: "Земля мертва, - втемяшивал мне он. - Мы все только черви на ее поганом распухшем трупе и знай себе жрем ее потроха, а усваиваем лишь трупный яд. Ничего не поделаешь. Мы от рождения - сплошное гнилье, и все тут".
Он захлопнул томик и победно провозгласил:
- А, каково? Мы все трупы! А те, кто там внизу - трупы с червями, и как это можно любить? Нет, надо чтобы После, - он произносит это слово с большой буквы, - от тебя ничего не осталось. Только так!
Сырок явно возбужден, и я пытаюсь его успокоить:
- Слушай, это дело серьёзное. Давай без твоих привычных шуточек?
- Ладушки-оладушки. Отвезём его в каменоломню заброшенную. Выродка в выработку! Вниз, в самое пекло, к самому чёрному чёрту!
- А ты там уже был?