Он три раза перекрестился на иконы, шепча молитву, и пошёл к двери.
— Спасибо, старуха, за твоё угощенье. Будь здорова, будь и ты здрав, барчук. Ужо помолюсь за тебя Алексею человеку Божьему. Он те милость пошлёт, — сказал Ивлий, сгибаясь своей высокой фигурой в низенькую дверь клети.
Молотьба
— Пойдёмте на гумно, mesdames, — говорила Лида, — мама говорит, нынче станут пшеницу молотить. Теперь сухо, отлично погулять… Мамочка, пойдёшь с нами?
— Непременно, непременно пойду! — серьёзно отвечала генеральша. — Я ведь, mesdames, даром что петербургская барыня, люблю во всё сама вникнуть. Наш милейший Иван Семёнович преспособный человек, я это признаю в нём и вполне ему доверяю, а всё, по русской пословице, «хозяйский глазок — смотрок», — прибавила Татьяна Сергеевна с лукавым подмигиваньем.
— Мама, а можно не одеваться? Без шляпок идти? — перебила её Лида. — Варя, Надя, берите зонтики, идёмте… Alexis, где ты? Хочешь с нами гулять?
Надя с сёстрами была в это утро в гостях у Лиды. Девицы шумною и яркою толпою высыпали на двор, поджидая Татьяну Сергеевну. Алёша тоже был с ними.
— Будемте кататься с соломы, mesdames! — весёлым шёпотом уведомляла всех Лида. — Вы катались когда-нибудь с соломы?
— О, мы постоянно катаемся с соломы! — отвечала Надя с увлечением. — Только у нас ключник Михей большой ворчун: как увидит, что мы катаемся, сейчас начинает браниться. Говорит, омёты обиваем.
— О, наш ключник тоже ужасный ворчун, я его терпеть не могу, — подхватила Лида. — Смотрит каким-то инквизитором… Знаете, это во всеобщей истории были инквизиторы. Ведь вы учили всеобщую историю? Такой странный… всё лампадки зажигает и читает псалтырь в очках. Я его ужасно боюсь… А всё-таки никогда не слушаюсь и всегда катаюсь с соломы, — заключила Лида с звонким хохотом.
Татьяна Сергеевна вышла в шляпке, перчатках и бурнусе, опираясь на зонтик с тростью; она едва поспевала своим тучным задыхающимся телом за проворною беготнёю девиц, которые всю дорогу шептались, смеялись и весело болтали. Только один Алёша шёл около неё задумчивый и молчаливый, внимательно вслушиваясь в болтовню девиц.
— Ну ты мой отшельник, — обратилась к нему Татьяна Сергеевна с необычною ласкою. — Что ж ты не бегаешь и не играешь с моими птичками? Nadine, вы ему ближе всех под пару, что вы его не расшевелите… Такая хорошенькая и молоденькая, да ещё кузина, должна мёртвого развеселить. Как ты думаешь об этом, Alexis?
Алёша покраснел до ушей и до белков глаз и растерянно облизывался, усиливаясь улыбнуться.
— Нет, ma tante, я ничего не могу с ним сделать, — с серьёзным сожалением отвечала Надя. — Я уж приставала, приставала к нему, стыдила его, что он такой нелюдимый, он меня не хочет слушать. Он меня, кажется, считает глупой девочкой и больше ничего, — добавила она с доброй улыбкой.
— Вот ещё! — вспыхнул Алёша, окончательно сконфуженный. — Никогда я вас не считаю… Разве я могу вас считать? Вы сами знаете, что это неправда… Зачем же вы говорите?
— Mesdames, вы знаете, что он мне ежедневно читает мораль, как дурно наряжаться, и советует поступить в сёстры милосердия, — беспечно хохотала Лида.
— Ты всё лжёшь, Лида, — с досадой отговаривался Алёша. — Я тебе никогда этого не советовал. А конечно, противно смотреть, как взрослая девушка только и возится, что с ленточками да кружевцами.
— Ох, Господи! Как мы разгневались, — продолжала Лида тем же шутливым тоном. — И наш философ умеет гневаться… Ведь правда, mesdames, философ должен быть всегда спокоен и вежлив, особенно с девицами… Слышите ли, monsieur Alexis? — дополнила Лида, лукаво смеясь.
— Я ничего не слушаю, что ты врёшь, и прошу тебя не обращаться ко мне! — решительно отвечал Алёша.
— Mon cher, ты бы хоть поцеремонился немного в своих выражениях при матери и при посторонних девушках! — с внушительным неодобрением заметила Татьяна Сергеевна. — Я начитаю замечать, что твоя нелюдимость обращается в какую-то дикость и ты совершенно теряешь манеры ребёнка хорошего дома. Всё это очень хорошо, все там твои мечтания и увлечения, но всему есть время и границы. Сестра из участия к тебе старается отвлечь тебя от твоих странностей, а ты отвечаешь ей дерзостями, которые не употребляются в порядочном доме. Всё это может идти какому-нибудь Дёмке, в котором, кажется, ты видишь свой идеал, но никак не тебе. Благодаря Бога, ты получил не такое воспитание, чтобы подражать мужичонкам.