— Да ну тебя, лешего мохнатого! Чего пристаёшь? Так вот и тресну локтем, — отбивалась от него здоровенная баба. — Говорят тебе, муку подавай! Что ж, я народ без хлеба оставлю?
— Зачем тебе хлеба? Не дам никому хлеба! Потому я здесь барский ключник, должон хозяйское добро беречь! — взбеленился Ивлий, махая связкою тяжёлых ключей. — Вы хозяйское добро расхищаете, а я страж верный. Все вы воры и разбойники, знаю я вас… Пошла отсюда вон! Что ты тут у меня делаешь! Обокрасть хочешь, а?
— У, лопни твои глаза! — с изумлением говорила Акулина, дивясь на безумные выходки старика. — И что это с тобой, окаянным, деется? Давай муки, говорят, а то прямо в хоромы пойду, барыне доложу.
Старик опять упал на постель и вдруг смирился.
— Акуль, Акулюшка, пожалей старика, — говорил он хриплым шёпотом. — Меня ведь не грех полюбить, потому я святой человек… Со мной не бойся… Два тебе гривенника серебряных подарю… От работы от всякой отставлю… Будешь у меня барыней…
Акулина плюнула и вышла из избы. Пришёл конюх с конного двора. скотница с ворушки.
— Ивлий Денисыч, лошади второй день без овса. Барыня гневаться будет. И дворы не замкнуты, — сказал Ермил. — Давайте хоть мне ключи, я позапираю.
— Ты тут кто? — захрипел неистовым голосом Ивлий, подымаясь во всю свою тощую и длинную фигуру. — Ты тут ключник? Тебя ко мне учить приставили? Истукан ты татарский! Вон! — Он с быстротою кошки схватил огромную кочергу и бросился с нею на Ермила. Ермил с хохотом выпрыгнул за дверь. — Я тут приказчик! — орал Ивлий, захлёбываясь от сухого кашля и храбро расхаживая по двору среди собравшегося вокруг него хохочущего народа. — Что хочу, то и делаю, потому мне экономия доверена. Я каждого человека помиловать могу, и каждого могу наказать. А мне что ключи? Вон, видел, где они? — Ивлий размахнулся и швырнул связку ключей далеко в бурьян. — Ищи их теперь… Ты думаешь, барыни твоей испугаюсь? У Ивлия, брат, Денисова, нет барыни! Это у вас, у цуканов, у хамов, барыня, а Ивлий вольного рода, Ивлий сам себе барин. Ивлиева тётка дворянкой была. Скажу слово — меня всякий слушает. Генеральше прикажу, и генеральша слушает. Потому моё слово не простое, моё сильное слово… Воду могу заговорить и кровь… Вы не смотрите, что Ивлий в зипуне ходит. У Ивлия сто тысяч в портках зашито, Ивлий захочет — сам экономию купит. Вот что… — Мальчишки и ребята хохотали напропалую и всячески поддразнивали очумевшего старика. — Что вы зубы скалите, черти? — огрызнулся он. — Вы думаете, я пьян? Я её в рот не беру, водки вашей. Ну её пропадом. Я от горя выпил, потому горе моё великое. Обижают все меня, старика…
— Дед, а дед! Это в тех-то портках у тебя сто тысяч? — спросил Ермил, больно дёргая за ногу хилого старика.
— Ермишка! Мошенник! Не моги трогать! — азартно завопил старик. — Со двора сгоню, переночевать не дам. Гони его в шею, ребята, не хочу его держать! Не веришь, что у Ивлия деньги есть? Видишь вот, смотри! — Старик проворно достал из-за пазухи кожаный мешочек, распустил снурок и стал спускать по ветру грязные ассигнации. — Вот вам, ловите! Ивлий не жалеет денег! У Ивлия без них много! Видишь, видишь! Четвертные всё… Пусть себе летают, у Ивлия целый сундук набит.
Народ бросился ловить разлетевшиеся бумажки.
— Полоумный, право! — кричит озадаченный садовник. — Ну, что выдумал? Давай я от тебя отберу, после спасибо скажешь. Ишь ведь ты какой мудрёный… Совсем очумел.
Татьяна Сергеевна через мисс Гук и свою горничную знала обо всём, что происходит во дворе. Страху её не было конца. Татьяне Сергеевне казалось, что когда не было около неё Ивана Семёновича, мир соскакивал с своей оси и грозил всеобщим крушением. Ей, бывало, так было легко выйти к Ивану Семёновичу и крикнуть своим благопристойным генеральским голосом: «Ах, помилуйте, Иван Семёнович, это ни на что не похоже! Что это у вас делается?» И дальше, и дальше. Иван Семёнович, бывало, выслушает генеральшу с почтительным вниманием, улыбнётся слегка вежливою улыбкою и объяснит в осторожных выражениях, что это вовсе не так, как представляется генеральше, или что он сейчас распорядится о прекращении беспорядка, возмутившего генеральшу. Татьяна Сергеевна, бывало, торжествует в душе по окончании таких аудиенций. «Какая, однако, я молодец и как строга! — говорит она сама себе. — Вот и хозяйства не знаю, и в деревне мало жила, а всё-таки управляюсь и с мужиками, и с рабочими, и со всей своей татарской ордою. Право, не хуже мужчины! Нужно только иметь немного тут», — добавляла она с самоуверенною улыбкою, легонько постукивая по своему белому лбу жирным пальцем в брильянтовых кольцах.