Тем и порешили шишовские капиталисты опасный вопрос о классической прогимназии.
Шишовский мужик, конечно, относился к образованию с таким же грубым недоверием и несочувствием; но мужик-купец, в котором аппетит наживы доходил до идолопоклонства, лез дальше и возводил в победоносную теорию слепые движения своего невежественного духа.
Лучше всего было жить в Шишах шишовскому исправнику, как и следовало по справедливости: начальнику первая честь. Редкий архиерей на покое имел там мало дела, как шишовский исправник, который и сам искренно считал себя на инвалидном положении. С него собственно ничего не требовалось, требовалось только, чтобы в городе Шишах был начальник. Поэтому шишовский исправник проводил время в таком блаженном и праздном состоянии, которому бы позавидовал философ. Он мог явиться всюду в роли начальника и нигде ничего не делать. В полицейском управлении сидел помощник с заседателями и секретарём, и дела оказывалось много даже для них; но первое место за красным столом всегда было готово ему, исправнику; часов в двенадцать, наскучив дома болтовнёю с женою и гостями, добрый старичок приходил «в присутствие» и с важным видом садился на своё кресло читать новые газеты; прочтёт газеты, узнает все новости и пойдёт себе слоняться по разным другим присутствиям, где он надеялся встретить кого-нибудь приезжего из уезда и где вообще всегда можно что-нибудь увидеть и услышать; посидит в казначействе, помешает казначею, потом пойдёт помешает секретарю мирового съезда, потом управе… Везде рады покалякать, оттянуть часочек-другой от скучного дела. В одном месте папироску выкурит, в другом — по-домашнему — чайку стаканчик, о том да о сём тары-бары заведут. А писцы из канцелярских комнат с завистливым любопытством поглядывают через свои перья на весело беседующих начальников; «о чём это они гогочут?» — стараются догадаться те, кто поближе, вслушиваясь в беспечный хохот, раздающийся вокруг зерцала. «А, это о докторе, — расслушает кто-нибудь: — это как его вчера в садике секретарь за воротник таскал! Ведь он же тут был, видел?»
Исправник ничего не делал в городе потому, что он был начальник не только города, но и уезда; в уезде он ничего не делал потому, что на руках у него был не только уезд, а ещё и город. Да и что было делать ему? Весь интерес города сосредоточивался на Покровской ярмарке, на которую деревенские шишовцы нагоняли скота и лошадей, а орловские полехи привозили разный лесной товар. В ярмарку исправник никогда не отлучался, по священной заповеди старины; он знал своё дело. Но ведь шишовская ярмарка была всего три дня, в году у шишовцев считалось триста шестьдесят пять дней, как и у других народов. Всё остальное в Шишах делалось отлично само собой, без помощи исправника. Арестанты сидели в остроге, пожарные бочки стояли окрашенные зелёной краской, торговцы торговали в лавках, в соборе аккуратно звонили к вечерне, и никто из шишовцев не заводил никакого бунта. Спокойствие было такое, что даже, случалось, раздражало исправника. Ему иногда казалось, что начальство не поверит, будто бы в Шишах не происходит никаких событий. А между тем, их не происходило. Даже пожаров порядочных, и тех не было. Выкинет вдруг из трубы, — вот бы, кажется, происшествие; не тут-то было: сбегутся шишовские мещане, что муравьи на кочку, кто с ведром, кто с багром, затопчут огонь в одну минуту; молодцы были на это, не мужикам чета.
В уезде было веселее, оттого гостелюбивый старичок чаще ездил в уезд. Поездки свои он распределял не по станам, так как в станах без него были становые, а по календарю. Так, например, семнадцатого сентября он выезжал на обед к Вере Семёновне, которая была именинница, и притом рассчитывал попасть от неё на вечер к Софье Сергеевне, тоже имениннице, к которой, по давно установившемуся обычаю, перекочёвывало всё общество от Веры Семёновны. На Троицын день он ехал к генеральше Обуховой, на царя Константина и матери его Елены — к дворянскому заседателю. Сверх этих, без труда памятных дней нужно было не упустить и многих других, не менее важных: то чьё-нибудь рождение, то серебряная свадьба, то настоящая свадьба, то освящение церкви, то крестины ребёнка, то дочь из института приехала, то просто какая-нибудь пирушка, какой-нибудь пикник с затеями. Исправник должен был везде посидеть, нельзя же разрывать связи с обществом. Поездки так нравились исправнику, что он решительно не знал, куда себя деть, если вечером не случалось в уезде какого-нибудь особенного дня. Тогда уж он сам выдумывал себе такой день и отправлялся куда было сподручнее, захватив с собой на всякий случай какого-нибудь присяжного партнёра из городских, чтобы не пришлось в деревне терять золотое времечко. А в деревне кто не рад таким запасливым гостям. Зато уж и знал шишовский исправник всю подноготную своего уезда. Бабы-торговки не успеют подраться на рынке, ещё не успеют подвязать своих растрёпанных шлыков, а уж он знает, кто, и как, и за что. Какая-нибудь интересная бумага получится, совсем и не касается его, совсем в постороннем учреждении, — он первый знает. Любопытен был на это старик! Делать же нечего, поневоле занимаешься. Становые так уж и знали нрав своего начальника, угождая ему в этом. Мост ли провалился, село ли сгорело, — чтоб он в ту же минуту знал! Там себе как хочешь: чини не чини, отыскивай причину или нет, эти домашние вещи он вполне предоставлял становым, а уж давай знать, не зевай! Только две вещи тяжёлым бременем лежали на совести исправника: взыскиванье казённых податей и встреча губернатора. Тут он действительно работал.