Подати «выбивались» из шишовского мужика четырьмя инстанциями: сначала выбивали свои податной со старостой, потом волостные, потом уж становой, и наконец в решительных случаях — сам исправник.
Шишовские купцы, бывало, не нарадуются, как в августе или январе становые дружно насядут на шишовского мужика. Торопится молотить запуганный мужичонка ещё не совсем довоженный с поля хлеб, бросая посев, тащит на базар свои худые возишки, тащит, что попало: свинью, и курицу, и последнего телёнка; понабьётся их в город в базарный день — пройти негде; а купец и не подходит: теперь ему не нужно, закупился, пусть мужик сам к лавке подъедет да покланяется. В один день полцены собьют, отпустят мужика, чуть не плачет бедный… да благо кабак на выезде. Заедет в кабак — повеселеет.
— Господские, те слабаки, — объяснял о мужиках Лука Потапыч, — те безо всяких пустяков отдают, продал и отдал, и квит себе; отличное дело! А однодворцы — те подлецы, с теми совсем ничего не сделаешь. Упрутся, что лошади норовятся, нет да нет. До последнего ждут. Станут уж под розги стариков класть, только тогда повинятся, отдадут. Ну уж и знаешь — терпишь себе, пока следует, — добродушно заключал Лука Потапыч, — привычка-с такая!
— Разве всегда сечь приходится? — спрашивали Луку Потапыча.
— Завсегда-с, — с тем же спокойствием объяснял Лука Потапыч, — народ необразованный, слов твоих не понимает; вот и берёшь с собой на тот случай старшину волостного с розгами для убеждения. Ведь вы изволите знать, становой нынче не имеет права мужика сечь. Ни-ни! — сатирически улыбался Лука Потапыч, — а волостной старшина, изволите ли видеть, может, начальник какой великий сделался, двадцать розог в закон положено. Ну, конечно, это так только, для порядку говорится — двадцать… А там считай себе, как знаешь… все двадцать!
Узнать было нельзя шишовскую позицию, когда наступал роковой день губернаторского приезда. За целый месяц становые выезжали на те дороги, по которым должен был проехать губернии начальник, и гнали на них целые сёла и деревни с телегами, лопатами и топорами. Как нарочно, в Шишовский уезд можно было проехать только летом. когда вообще приятнее деревенские экскурсии, и как нарочно, летом приходились все работы шишовского мужика, которые давали ему хлеб на весь год. Бросал мужик на несколько дней неотложное хозяйское дело, шёл, охая и почёсываясь, сбивать колеи, засыпать ямки, гатить непроезжие гати. И когда он стоял там с утра до ночи, работая в пыли, на солнечном припёке, в десяти верстах от своего дома, а становой, приехавший на тройке, пушил его на чём свет стоит, за плохую работу, — ни ему, ни становому не приходило в голову, что эти прочные гати и ровное полотно дорог ещё бы нужнее были тяжёлым мужицким возам, что бесконечными обозами весну и осень двигались из деревень, утопая в грязи, на городские рынки.
Все дела прекращались в эти торжественные дни; волостные старшины были на дорогах, становые были на дорогах, исправник был на дорогах. Казалось, от этого исправления двух дорог, соединявших с Шишами губернский город Крутогорск, откуда выезжал губернатор, и именье предводителя шишовского дворянства, куда он ехал, последует полное изменение всех судеб Шишовского уезда.