Странное состояние овладело Суровцовым, когда он очутился внутри горевшего дома. Яркость освещения была ослепительная и вместе с тем ничего не было видно за дымом. Суровцову вспомнились, остро и быстро, как укол иголки, забытые минуты детства, когда он, подсев близёхонько под ярко пылавшее устье камина, заглядывался до забвения на весёлую перегонку пламени, треск искр, вылетающих как от пистолетного выстрела, и крушение раскалённых обгорелых поленьев, наполняющих горячую пасть камина. Да, он теперь действительно там, внутри этой давно знакомой пасти… Тот же дружный гул бегущих вверх красных языков, то же крушенье докрасна раскалённых брёвен, тот же иссушающий, коробящий жар, от которого поднимаются волосы и трескается кожа, то же впечатление ада кромешного, только уже не детское, не в объёме одного аршина. Суровцову ни разу не приходила мысль о смерти. Но от вида рокочущего и плещущего огненного жерла, в котором он очутился, его охватил бессознательный ужас. Если не дух, то само тело его было наполнено инстинктивным стремлением к тому одинокому отверстию, откуда он только что влез, за которым дышалось легко и прохладно и где он только что был живой, в обществе живых. Здесь, в этом огненном чаду, уже чувствуется удушающая рука смерти… Она налегает всё теснее на горло, на лёгкие… Она замыкает жадно дышащий рот сухими клубами дыма… Спасайся от неё!
Едва не ощупью набрёл Суровцов на Василья и схватился за край потолка, его придавившего. Земляной насыпке, к счастью, некуда было свалиться и она не только сдерживала распространение огня, но и защищала Василья от удушающего жара, от сыпавшихся со всех сторон горящих обломков. Обрушившаяся часть потолка прежде всего ударилась о кровать и сундуки, стоявшие в комнате, и только одним крылом придавила Василья. С неестественною силою, какой бы никогда не оказалось у него в спокойные минуты и какую придаёт человеку только смертельная опасность, приподнял Суровцов угол потолка, ещё подшитого под обгоревшую балку; Василий ещё имел силы помочь ему; он лежал спиной вверх и мог упираться в пол руками и ногами. Несмотря на страшный уда, Василий не чувствовал боли. Он был за окном в одно мгновенье, Суровцов летел вслед за ним. В ту минуту, как одна нога его была ещё в комнате, другая вдруг провалилась в плетёную завалинку. Суровцов опрокинулся головой вниз.
Девятиаршинное стропило с прибитою к нему латвиной, всё насквозь красное от огня, словно в угрожающем раздумье не решаясь, куда ему упасть, тихо качалось над головою Суровцова. Он увидел над собою качание этого страшного маятника, и оледенев от ужаса, судорожно дёрнул застрявшую ногу. Что-то громко хрустнуло, нестерпимая боль волною пробежала до сердца.
— Братцы, пропадаем! — вдруг раздался оглушительный вопль толпы. — Площадь захватило! Уходи!
— Уходи, уходи! — разлилось по всему пожару.
Коптева уже не было здесь; он относил к экипажу Надю. Всё разом отхлынуло от пожара и бросилось через пылавшую площадь в единственный уцелевший проулок на выгоны.
Кто-то грубо схватил под мышки лежавшего Суровцова и со всей силы рванул его от дома. Нечеловеческий стон вырвался из груди Суровцова; правая нога его переломилась выше щиколотки. Он не слыхал воплей ужаса, не видел адского зрелища, через которое торопливо проносил его на измятых плечах Василий Мелентьев. Суровцов лишился чувств и тяжёлым трупом повис на руках Василья. Качавшееся стропило словно ждало его ухода: покоробилось слегка, пошатнулось и разом оборвалось на то место, где перед тем лежал Суровцов. Всё крушилось, трещало, пылало…