— Вы сумасшедший! Вы налезаете на дерзости, на сцены! Я прекращаю с вами всякий разговор и прошу вас немедленно оставить меня! — в бессильном негодовании кипятился Овчинников, которому смутно мерещилась вчерашняя тяжёлая перспектива.
— Лида любит меня, объявляю вам! — вскрикнул Нарежный. вскакивая с кресла. — Я люблю её и не отдам её никому. Я отниму Лиду у вас из-под венца, если её повезут под венец; я вырву Лиду из вашей спальни, если вы сделаете её своей женой. Вы женитесь насилием, вы соблазнили её гнусную мать своим богатством, а против насилия всякое насилие законно. Отдавайте волею, всё равно я возьму её. Если вы честный человек, вы не осмелитесь жениться на ней. Лида ещё ничего не понимает, но вы должны понимать. Разве ей нужен такой муж? Разве не подло жениться на такой чистой и прелестной девушке такому, как вы?
— Вон! — закричал Овчинников, побелев, как мел, и забыв все свои страхи. — Афанасий! Люди!
Он звонил, что было силы, в колокольчик, отшатнувшись из предосторожности за большое кресло.
— Вы подлец, вы вор! — говорил ему Нарежный, уже схватившись за ручку двери. — Если бы мне было не отвратительно прикоснуться к вам, я бы опозорил вас при ваших лакеях. Но с вас довольно и этого… Вот вам! — Он неожиданным движением вырвал из руки Овчинникова потухшую сигару и швырнул её прямо ему в лицо. — Стреляться завтра! Если вы струсите, я дам вам пощёчину в клубе! — прошептал Нарежный, который дрожал теперь всем телом и не знал, чем бы ещё оскорбить ненавистного человека. — Один из нас должен умереть, помните это. Выбора нет.
Он сильно оттолкнул оторопевшего камердинера, появившегося у двери, и вышел вон.
Овчинников хотел приказать что-то Афанасию, но язык не шевелился, и голова кружилась.
— Дай воды! — наконец прошептал он, опускаясь в бессилии на кресло.
Весть о дуэли Овчинникова с Нарежным пронеслась по городу почти одновременно с их ссорою. Полковой адъютант был выбран секундантом Овчинникова и уже через час после ухода Нарежного уговорился с ним выехать в тот же вечер к пустому зданию конского бега, за городским выгоном. У Овчинникова не было пистолетов и он ездил разыскивать их по всему городу, везде трубя о предстоящей дуэли. Демид Петрович пришёл в неописанный ужас, когда его потребовали к племяннику подписать наскоро составленное духовное завещание и принять необходимые документы. Он разругал его без всякой церемонии, но, убедясь, что Овчинников не посмеет отказаться от дуэли, выскочил вон, ничего не подписывая и ничего не слушая. Он велел гнать лошадей марш-маршем прежде всего к Татьяне Сергеевне. Татьяна Сергеевна упала в обморок при первом слове о дуэли. Лида разрыдалась. Демид Петрович насилу мог уговорить их сейчас же вместе с ним ехать к губернатору, который, по его словам, один мог предупредить кровопролитие. Татьяна Сергеевна в чём была бросилась в карету и заплаканная, взволнованная явилась к своему старому приятелю. Меры были приняты сейчас же. Один курьер привёз полицмейстера, другой — воинского начальника. Даны были самые грозные инструкции, и Демид Петрович заехал пообедать к Овчинникову уже с спокойным сердцем, и даже слегка подсмеиваясь, выслушал его малодушные причитания.
— Ну что ж, и поделом! Не затевай вздора! — говорил он ему вместо ободрения. — Не равняйся с каждым сорванцом. Тому ведь всё равно. Ему ли пулю в лоб всадят, он ли тебе… Что ему? Ты — совсем другое дело: у тебя большие дела, большие обязанности, ты главный представитель старого дворянского рода, почти семьянин, наконец, ведь всё-таки ты некоторым образом связан с девушкою. Тебе нельзя поступать как какому-нибудь буршу.
Как ни недалёк был Овчинников, однако и он догадался по внезапно успокоившему тону дяди, что тот как-нибудь уладил дело. Овчинников желал этого всей душой и в последние часы даже сильнейшим образом рассчитывал на это. Но он боялся, чтобы дядя как-нибудь не оборвался в расчётах, и чтобы завтра не пришлось бы приступить к этому же при гораздо худших условиях. Демид Петрович вызвался провожать племянника на конский бег и дорогою сообщил ему, что он не допустит безумного кровопролития и уже принял свои меры. Когда Овчинников подъехал к зданию бега, он ещё издали заметил толпу и шум. Полицмейстер с несколькими жандармами и посторонними свидетелями арестовал Нарежного и его секунданта.