«Или всё, или ничего, — говорил сам себе Алёша. — Другой выбор невозможен: земля и вечная гибель или небо и вечное спасение. Великие отцы пустынь показали нам, как спасаться. В ските не усыпающих всю жизнь не возжигали огня, не готовили пищи, не говорили друг с другом. Всякий день проливали слёзы о своих грехах. Вот как святые люди убивали мудрование плоти и отгоняли от себя князя власти воздушной».
И чем больше созревала в Алёше мысль, что этого не минешь, что выбора нет, тем страстнее и безнадёжнее втихомолку рыдал он на каменной плите, давно уже не поднимая с неё головы. Ему казалось, что его теперь постригают в схимники, что протяжное монашеское пение, по временам заунывно доносившиеся до него с клиросов, — отпевает его заживо. «Человек аки трава и дни его аки былие», раздавалось между тем в промежутках его собственных мыслей жалобное, гнусливое чтение псаломщика. «Врази мои ополчишася на мя, и кто мя взыщет?»
Около Алёши стоял высокий отставной солдат в изношенной шинели. с вытекшим глазом, с подвязанною щекою. Он тоже молился на Петра Афонского, крепко-накрепко и подолгу вдавливал в лоб свои костлявые пальцы, сложенные для крестного знамения, и с умильно-прискорбным выражением плаксивого, стёртого лица покачивал трясущеюся головою, глядя пристально в глаза угоднику, словно надеялся разжалобить его этим искренним горьким взглядом. Стояли ещё около Алёши три старушки, тоже заморённые и убитые судьбою; все они имели своё невыдуманное горе и все шептали угоднику горькие просьбы, слёзные жалобы, с твёрдою верою, что угодник услышит их и поможет им. Никто из них не смотрел на Алёшу и не интересовался его слезами. Никто из них и не мучился, глядя на преподобного, тем тяжким кошмаром фантазии, который осадил голову Алёши; без размышления, с сугубым благоговением умилялись они седой бороде угодника, длиннее пояса, и его костлявому телу, высушенному постом.
Маленький седой иеромонах с сверкавшими из-под густых бровей чёрными глазами, казначей монастыря, отворил настежь царские врата и провозгласил давно всеми жданный возглас: «Слава Тебе, показавшему нам свет!» Круглый алтарь, полный больших зажжённых свеч и кадильного дыма, засверкал золотыми парчами престола и священнических раз. Паникадило вспыхнуло широкими кольцами огней, все свещники храма загорелись огнями, и из тёмных до того углов храма разом выглянули. словно они только что вошли в храм, освещённые лики золочёных и серебряных икон. Яркость и блеск наполнили всю внутренность. Дремавшая толпа радостно всколыхнулась; сотни встрепенувшихся рук поднялись в крестном знамении, сотни голов нагнулись в поклоне, и гул сотен уст, шептавших «милосердия двери отверзи нам», пробежал по храму.
«Слава в вышних Богу! И на земли мир, человецам благоволение!» стройною и величественною сурдиною запел многочисленных хор. Согнув широкие спины, сняв на плечи клобуки с ниспадавшими покрывалами, человек двадцать басов монахов гудели низкою октавою, не смягчённою нотами дискантов и альтов, могучею и тяжкою, как текущий поток расплавленного чугуна. Этот строгий, мужественный напев казался ещё торжественнее, ещё подходящее к месту и дню. К суровому голосу отшельников, вспоминавших страдания Спасителя, не примешивалось ничего женственного, ничего ласкающего. Начиналась утреня.