Надежда, конечно, жалкая, надежда очень хрупкая, она прекрасно отдает себе в этом отчет. Но не в ее характере сидеть сложа руки и ждать смерти,— пускай жалкая, пускай хрупкая, но все-таки это надежда. Она сжала в одной руке свой окровавленный кинжал, в другой лампу и бесшумно и быстро, как кошка, стала спускаться по ступенькам вниз.
Крохотный кружок света, плывущий вместе с ней по холодным плитам пола, служил слабой защитой от мрака. Один порыв вихря, сопровождающего появление Эндреда,— и этот слабенький язычок пламени погаснет, и мрак поглотит ее, как пучина океана. А ведь здесь обитают и другие духи помимо Эндреда — маленькие холодные духи мрака, притаившиеся сразу за пределами узкого круга света мерцающей лампы. Осторожно пробираясь через парадный зал, она ясно чувствовала их присутствие... Она прокралась мимо погашенных бревен в очаге, мимо ветхих доспехов и гобеленов и приблизилась к тому самому месту, откуда, как ей казалось, лучше всего вы- звать эту страшную силу, которой она так боялась и с которой так хотела встретиться снова.
Но не так легко было отыскать это место. Не одну и не две долгие минуты она почти на ощупь двигалась по залу со своим крохотным, едва мерцающим светильником, пытаясь вспомнить, где это случилось в первый раз, пока краешек большого черного пятна не попал в кружок его слабого света; да, это было оно, формой напоминающее зверя, зловещего, как само убийство: на этих каменных плитах Эндред две сотни лет назад истек кровью.
Здесь овладел ею его жуткий, одержимый ненасытной алчностью дух; именно здесь, а не где-нибудь еще он должен явиться еще раз. Она с силой закусила нижнюю губу, сама не сознавая, что делает, шагнула на пятно и затаила дыхание. Целую минуту, не меньше, она стояла молча, ощущая, как мурашки страха бегут по спине, пока не собралась с духом и не сделала следующий ход. Уже слишком далеко она зашла, назад дороги нет, теперь ее ждет победа или смерть. Она глубоко вздохнула, подняла лампу и задула огонь.
Тьма обрушилась на нее с силой почти физически ощущаемого удара, тьма будто сжала все ее существо в тисках, заставив ее сделать резкий выдох. И вдруг страх ее куда-то исчез, испарился, и по всем ее членам пробежало знакомое пьянящее чувство крайнего возбуждения, восторга, как перед битвой; она гордо подняла голову, вызывающе посмотрела во тьму и что было сил закричала, обратив свой крик туда, где смыкались над головой гигантские своды потолка:
— Выйди из ада, о мертвый Эндред! Выходи, если смеешь, Эндред Проклятый!
И вот он, резкий порыв ветра — и вихрь, и бешеное движение чуждой и грубой силы! Сила эта мощным, неистово крутящимся ураганом, ворвавшимся в зал неизвестно откуда, заглушила, сорвала и унесла с губ ее последние слова и остановила дыхание. Еще последние звуки ее отчаянного вызова трепетали у нее на губах, как к ним неистово прижался чей-то жадный рот, словно пытаясь заставить ее замолчать, и огромная рука опустилась на ее плечи так резко, что она пошатнулась, а железные пальцы вонзились ей в предплечье. Хоть она и пошатнулась, но не упала, не смогла упасть, ибо эта ужасная сила повлекла ее куда-то с огромной скоростью, опережая само время.
Почувствовав на себе тяжелую руку, она инстинктивно наклонила голову, чтобы уберечься от прикосновения холодных губ, но не успела — как и в первый раз, квадратные, редко поставленные зубы впились ей в губы, и неистовый, чудовищный поцелуй вызвал волну ярости, вскипевшей в ее запечатанной глотке... но тщетны были все ее усилия одолеть, даже оказать хоть какое-то сопротивление этой неистовой силе.
Но все-таки на этот раз нападение не было столь ошеломляюще неожиданным, и она гораздо ясней отдавала себе отчет в том, что происходит. Как и в первый раз, дух Эндреда обрушился на нее сразу: отвратительные его губы овладели ее губами, и в то же самое мгновение стальная рука опустилась на нее всей своей тяжестью, и она едва удержалась на ногах. И в этот же миг мощная рука его швырнула ее на пол — ослепшую в этой непроницаемой черноте ночи, оглушенную ревом ветра, утратившую дар речи и совершенно оцепеневшую от яростной страстности его отвратительных губ, от боли вцепившихся в нее железных пальцев. Она смутно ощущала, как снова смыкались вокруг нее стены, все теснее и теснее, словно стенки могилы. Как и раньше, она понимала, что вокруг нее неистовствует, бьется и мечется громадная, жуткая сила, сила гораздо более жестокая и бессердечная, чем она думала, поскольку и губы, и обхватившая ее рука, и сжавшие ее пальцы — все это были всего лишь далеко не полные проявления какого-то неизмеримо более мощного вихря.
Да, это был самый настоящий вихрь — он вертелся, завивался, кружил, сжимался и суживался, словно вся эта неистовая сила по имени Эндред накапливалась и сосредоточивалась где-то дальше в едином шквале, смерче дикой энергии и мощи. Возможно, именно это ощущение вихревого сжимающегося вращения и производило впечатление сужающихся, смыкающихся вокруг нее стен. Ощущения ее были слитком смутны, чтобы можно было ясно выразить их словами, и тем не менее они были до ужаса реальны и ярки. Задыхающаяся, избитая и ошеломленная жестокой болью, Джирел понимала, что она стоит посередине огромного парадного зала, стены которого почему-то сдвигаются, сжимая пространство до размеров тюремной камеры.
Взбешенная, она изо всех сил ударила кинжалом по руке, стиснувшей ей плечи, по пальцам, вонзившимся в нее чуть ли до самой кости. Но, увы, удар получился неловким, он пошел под неправильным углом, и она была слишком ошеломлена, чтобы понять, пришелся ли он по реальной плоти или просто вонзился в некий бесплотный сгусток энергии. Во всяком случае, мощный захват нисколько не ослабел, мерзкие губы все так же сжимали ее губы в поцелуе столь неистовом и диком, приводившем ее. в такое бешенство, что ей оставалось только рыдать от бессильной ярости.
Стены были уже совсем близко. Ее дрожащие колени касались их холодного камня. У нее кружилась голова. Джирел протянула свободную руку и пощупала эти стены, влажные, покрытые каплями. Движение вперед прекратилось, и сила, которая звалась Эндредом, свернулась в один сгустившийся конус чистого насилия, который перехватил ей дыхание и заставил непроницаемую тьму бешено вертеться вокруг нее.
Несмотря на смятение, замешательство, несмотря на туман в голове, она все-таки сумела понять, что теперь находится в том самом месте, куда Эндред и хотел увлечь ее, где только камень, влага и тьма. И это место находится где-то в запредельном пространстве, во тьме кромешной, поскольку они достигли его слишком быстро, чтобы оно было реальным,— и тем не менее его можно было пощупать... Каменные стены, такие холодные на ощупь... но на чем это она стоит, что это за предметы скользят у нее под ногами, хрустят и постукивают друг о друга, когда она наступает на них? Кости? Боже милостивый! Неужели это кости прежних искателей сокровищ, которые наконец нашли то, что хотели найти, и обрели тут покой? Она была почти уверена, что шкатулка с сокровищем должна быть где-то здесь, да-да, наверняка, если, конечно, эта чертова шкатулка вообще существует — она здесь, в этом мраке, и ее не достать, если не проникнуть в самое сердце вихря...
Она уже почти потеряла способность ощущать что-либо, а вихрь, подобный завихрению в центре смерча, казалось, образовал некий вакуум, который тащил ее вон из собственного тела, где еще оставался один-единственный жалкий, однако все еще протестующий, сопротивляющийся кусочек ее личности, у которой, похоже, уже не оставалось сил бороться...
Тело ее оставалось где-то там, далеко, это был какой-то полуживой, едва шевелящийся червяк, сжатый в железных тисках чьей-то руки, задыхающийся от невозможности глотнуть хоть немного воздуха, потому что рот плотно закрывают чьи-то отвратительные губы, которые впились в нее с такой яростью, что реальный мир померк в сознании; червяк, который имеет наглость сопротивляться в этом пахнущем могилой узком пространстве, зажатом четырьмя каменными стенами, с которых сочится влага, а под ногами хрустят и стучат, переворачиваясь, чьи-то кости. Нет, не чьи-то, это кости тех, кто пришел сюда раньше ее...