Он выбирал самые пустынные улицы и переулки, благодаря всех богов, что идти недалеко. Каждый встречный считал своей обязанностью проводить обычную вроде бы пару взглядом, в котором мешались все те же — совершенно необычные — ужас и отвращение.
Меблированный дом, где он снимал однокомнатную клетушку, располагался на самой окраине и мало чем отличался от заурядной ночлежки. В те дни Лаккдарол только превращался из лагеря поселенцев в нечто напоминающее город, приличного жилья там практически не было, к тому же полученное задание было весьма щекотливым и не позволяло Смиту афишировать свой приезд в эту дыру. Да и что там особенно жаловаться, ему доводилось ночевать в местах и похуже, и еще не раз еще доведется.
На улице не было ни души; девушка поднялась следом за Смитом по лестнице и проскользнула в комнату, не замеченная никем из обитателей дома. Смит закрыл дверь, привалился к ней спиной и стал с интересом ждать, как отнесется неожиданная гостья к не слишком презентабельной обстановке.
Несвежие, скомканные простыни, шаткий столик, некрашеные стулья, облупленное, криво повешенное зеркало — типичная картинка из быта первопоселенцев. Шамбло равнодушно скользнула глазами по всему этому убожеству, подошла к окну и застыла, глядя на красную бесплодную пустыню, освещенную косыми лучами клонящегося к закату солнца.
— Если хочешь,— сказал Смит,— оставайся здесь до моего отъезда. Я жду одного парня, вот прилетит он с Венеры, и мы тронемся дальше. Ты там как, не голодная?
— Нет,— с непонятной торопливостью откликнулась девушка,— Я не буду... испытывать... необходимости в пище... некоторое... время.
— Ну и хорошо,— Смит окинул комнатушку взглядом и непроизвольно поморщился.— Я сейчас уйду и вернусь довольно поздно. Можешь сидеть здесь, можешь прогуляться, делай как знаешь, только дверь, пожалуйста, запирай. И сейчас за мной тоже запри. Уйдешь — положи ключ под коврик.
Он повернулся, вышел на лестницу, услышал негромкий скрип ключа в замке и расплылся в улыбке. Уйдет, конечно, уйдет, какая же дура будет сидеть в этой конуре до самой ночи?
А раз так — выбросим ее из головы. Мысли Смита вернулись к другим, более важным делам, отошедшим на время в сторону. Задание, забросившее его в Лаккдарол, лучше не обсуждать. Так же как и все предыдущие. И последующие. Разные люди живут по-разному; жизнь Смита протекала в сумеречных, мало кому знакомых закоулках мира, где нет никаких законов, кроме бластера. Достаточно сказать, что он живо интересовался торговым портом, в частности — экспортными грузами, и что «парнем», которого он ждал, был не кто иной, как знаменитый венерианин Ярол. Тут, пожалуй, самое время вспомнить о «Деве», на борту которой должен был прибыть Ярол. Маленькая, юркая космическая яхта, сошедшая со стапелей Эдзела, она носилась между мирами с головокружительной скоростью, откровенно издеваясь над крейсерами и пограничными катерами Патруля, не оставляя преследователям ни малейшего шанса на успех. Смит, Ярол и «Дева», в прошлом эта лихая троица доставила руководству Патруля уйму неприятностей и седых волос, будущее виделось Смиту в еще более радужном свете. Он распахнул дверь и вышел на пересеченную длинными тенями улицу.
Днем лаккдарольцы — многие лаккдарольцы — работают, ночью же они, все до единого, «гуляют», то есть предаются самому разнузданному разгулу. Им что, вообще сна не требуется? Местные условия? Так ведь то же самое происходит в любом форпосте земной цивилизации, на любой из осваиваемых человеком планет. Новая порода людей? Скорее уж очень старая, точно так же вели себя первопроходцы, осваивавшие когда-то труднодоступные уголки Земли. А доберется человек до других галактик — он и там круто погуляет.
Скрашивая такими в высшей степени глубокомысленными рассуждениями недолгий, но скучный путь, Смит приближался к центру города.
Вспыхивали фонари, улицы просыпались, наполнялись нестройным гомоном горожан, через час гулянка будет в полном разгаре. Нас абсолютно не касается, куда и зачем он шел. Смит был там, где толпа роилась особенно густо, где огни сверкали особенно ярко, где на мраморных стойках звенели серебряные монеты, где из черных венерианских бутылок в прозрачное, как воздух, стекло мелодично булькал красный сегир, а совсем уже под утро он снова оказался на улице, под черным, вечно безоблачным небом, по которому с неприличной для небесных светил торопливостью ползли Фобос и Деймос. А в том, что мостовая под его ногами заметно покачивалась, нет ничего удивительного и тем более предосудительного. Глотать сегир в каждом лаккдарольском баре от «Марсианского агнца» до «Нью-Чикаго» включительно и после этого сохранить полную координацию движений — на такой подвиг не способен никто из живущих, далее Смит. Как бы там ни было, он нашел дорогу домой без особых трудностей, затем потратил пять минут на поиски ключа — и радостно вспомнил, что ключ остался дома, в двери. Что автоматически привело к другому, не столь уже радостному воспоминанию.
Он постучал в дверь и прислушался. Ни шороха, ни шагов — мертвая тишина. Ушла, слава тебе гос... но тут замок щелкнул, дверь распахнулась; девушка бесшумно отступила к окну, черный силуэт на фоне усыпанного звездами неба. Свет в комнате не горел.
Смит щелкнул выключателем, ухватился для равновесия за дверную ручку и прислонился спиной к косяку; свежий ночной воздух заметно его протрезвил. Нет смысла напоминать, что алкоголь ударял знаменитому разведчику преимущественно в ноги, оставляя голову относительно ясной,— иначе путь его по стезе беззакония закончился бы гораздо, гораздо раньше. Он стоял и смотрел на девушку, залитую безжалостным светом голой потолочной лампы, смаргивая от нестерпимой яркости красного платья.
— Так ты, значит, осталась.
Факт очевидный и вряд ли нуждавшийся в констатации.
— Я... ждала.
Она стояла лицом к Смиту, чуть откинувшись назад, узкие шоколадные пальцы цепко сжимали шершавое дерево подоконника. Поворот выключателя потушил все звезды, теперь алая с коричневым фигура словно застыла на краю черного, бездонного провала.
— Чего?
Губы Шамбло медленно изогнулись в улыбке. Ответ весьма многозначительный. Или, если хотите, совершенно недвусмысленный. Но это — по меркам земных женщин, на лице же существа чуждой расы безупречная копия кокетливой улыбки выглядела жалко и даже чуть страшновато. А с другой стороны... Плавные изгибы тела, легко угадываемые под ярко-красным тряпьем... смуглая, бархатистая кожа... жемчужный блеск зубов... Смит ощутил прилив возбуждения — и не хотел с ним бороться. Кой черт, Ярола этого не дождешься, а так хоть будет чем время занять... Светлые, как сталь клинка, глаза ощупали Шамбло с ног до головы, не упуская ни одной мельчайшей подробности.
— Иди сюда,— сказал он чуть изменившимся голосом.
Шамбло потупилась, медленно пересекла комнату и остановилась перед Смитом; на пухлых пунцовых губах дрожала все та же почти человеческая улыбка. Он взял ее за плечи, нечеловечески гладкие, бархатистые плечи, откликнувшиеся на прикосновение волной страстной — никакое другое слово тут не подходило — дрожи. Несокрушимый Нордуэст Смит задохнулся и крепко обнял девушку... ощутил мягкую податливость шоколадного, изумительно женственного тела... услышал толчки собственного сердца, резко участившиеся, когда нежные, бархатистые руки сомкнулись на его шее. А потом ее лицо было очень, очень близко, и он смотрел в зеленые, кошачьи глаза, и в самой глубине мерно пульсирующих зрачков искрилось... искрилось что-то бесконечно чуждое, и, наклоняясь к ее губам, Смит ощутил электрический разряд рефлекторного, никаких разумных доводов не признающего отвращения. Он не понимал, в чем тут дело, и не смог бы подобрать слова, способные описать это ощущение, но отвратительным стало все: мягкая, бархатистая кожа, яркие, ждущие поцелуя губы на почти человеческом лице, ночная тьма в глубине звериных зрачков; он вспомнил кровожадную толпу и вдруг, неожиданно для себя самого понял этих людей, понял бешеную ненависть, горевшую на их лицах, понял их брезгливое презрение.
— Господи! — хрипло выдохнул Смит, не подозревая, что прибегнул к древнейшему, пришедшему из глубины веков заклинанию против сил зла и тьмы, а затем схватил девушку за локти, грубо отшвырнул ее прочь и снова привалился к двери, тяжело дыша и пытаясь смирить бешеную вспышку ничем не объяснимой ненависти.