От деда я перенял страсть к литературе, истории и философии. Он читал мне вслух взрослые книги — говорил, что детской литературы не существует, это условность, которую придумали люди, чтобы ограничить свободу человека ещё и по возрастному признаку.
Самое большое удовольствие я испытывал от рассказов Акутагавы: что-то волнующее, запредельное было в этих простых и при этом совершенно непонятных историях. Дед рассказывал мне, что Рюноскэ покончил с собой из-за какого-то душевного недуга. Однажды я спросил его: что, если Акутагава ушёл из жизни не потому, что сошёл с ума, а, наоборот, понял что-то важное. Деду понравилась моя идея. Он продолжил её в том духе, что поступок писателя был освобождением от абсурдного мира, который вечно требует от человека больше, чем может ему предложить. Как видишь, дед не ограничивал наше общение никакими запретами, я мог обсуждать с ним всё, что меня волновало.
В отсутствие „нормальных“ родителей я не чувствовал себя обделённым. Пока дед не заболел. Болезнь его была стремительной — инсульт. Его парализовало. За один день крепкий, солидный мужчина превратился в беспомощного старика, едва способного говорить. Я знал, что мучительнее всего для деда — унижение от физической немощи, зависимость от других буквально во всём. Он уже не был собой. Его существование превратилось в долгую душевную агонию, и он бы предпочел мгновенную смерть. Я вспомнил наши разговоры про Рюноскэ и понял, что должен сделать.
Дед всё равно бы ушёл, умерло бы его заживо гниющее тело, я же дал ему возможность уйти достойно. Делая это, я думал только о его благе, и хотя я смирился с тем, что его фактически не стало, эта утрата оказалась гораздо ощутимее, чем я предполагал. Мне тут же захотелось последовать за ним: таблеток осталось много.
Одно меня удержало: я мог помочь тем, кому эта жизнь причиняет страдания. Для меня эта жизнь — зона, из которой я могу выводить людей, как сталкер. Я уверен в своём даре, потому что я способен видеть, что там — за чертой, которая из этого мира кажется тебе такой страшной. Загляни за неё — и ты всё увидишь сама.
Я хочу помочь тебе! Доверься мне! Остался всего шаг до пробуждения».
Инга встала, открыла балкон — ледяной мокрый ветер с моря окатил её. Она поспешно оделась и выбежала из гостиницы. Она отдыхала в Сочи в детстве с родителями. Тогда ей запомнились изобильные сталинские дворцы и богатые галереи садов — теперь роскошь тридцатых сменилась вычурным гипсо-пластиковым новоделом. Она зашла в первую попавшуюся аптеку и купила седативных препаратов, указанных в четвёртом задании Харонa.
Раздался звонок: Инга сбросила вызов и двинулась дальше — вперёд, куда угодно. У неё теперь нигде не было дома, её никто не ждал. Кроме него.
Она достала лекарства из пакета и сфотографировала их на вытянутой руке, отправив Харонy снимок без всякой подписи.
На террасе ресторана «Плющ и вино» через дорогу курил мужчина — плотный, в рубашке, натянувшейся на животе тугим полным парусом. Взгляд его был умиротворённым и сытым. Мелькнуло смутное воспоминание: где-то она уже видела его. Она ускорила шаг, потом остановилась и обернулась — мужчина пристально смотрел ей вслед. Не осознавая, что делает, Инга повернула направо и стала спускаться к заброшенному, всеми покинутому в это время года пляжу. Мокрая галька бесчисленными серыми глазами смотрела на неё. На последней ступеньке лестницы Инга внезапно остановилась: она вспомнила, где видела это лицо! Это был Чернов! Самоубийца из «Чёрных дельфинов», который пробудился первым!
Я схожу с ума. У меня отнимают последнее, что осталось, — моё сознание. Хотя что это? — Сгустки чьих-то мыслей, проносящихся в голове, носитель чужих страхов, догм, предрассудков. К чему множить иллюзии и заблуждения этого мира?
Небо стало белёсым, море налилось яростным свинцом. Свистели зонты пальм. Инга стояла на краю высокого пирса и с безразличием смотрела в раскрывающуюся пасть волны, окаймлённую пенными зубами. Под ней чернели острые глыбы.
Не было реки, не было благодатной плодородной земли, был только песок! Ещё одна, нет, пусть следующая, вот набегает большая — надо успеть попасть в неё.
Сейчас придёт эта волна, её волна. Она приготовилась прыгнуть.
Сразу ударюсь головой о камни — и всё!
Телефон завибрировал снова, Инга на секунду отвлеклась, чтобы сбросить вызов. Волна, в которую она хотела упасть, разбилась о камни — потраченная зря. Инга рывком вытащила из кармана телефон и замахнулась, чтобы зашвырнуть его подальше. На экране горело «Папа». Рука беспомощно опустилась. Сбросить его вызов она не смогла. Инга нажала на зелёный кружок на экране.