В квартиру отца Олег не вернулся. Он сдавал её то одним, то другим друзьям, водил в неё большие богемные компании — с мальчиками со сценарного и режиссёрского и девочками с актёрского. Сам он уже учился во ВГИКе на оператора — мама по своим каналам устроила.
Как раз в то время Инга брала интервью после спектакля у какого-то начинающего многообещающего и с беспечным студенческим ураганом вылетела из гримерки и приземлилась на старом кожаном диване в квартире покойного физика-ядерщика академика Штейна.
Эту квартиру Инга запомнила хорошо. Она была таинственной и затемнённой, как древнее капище. Углы с пыльными фикусами до потолка, книжные шкафы с бесчисленными томами, в том числе на английском и немецком. Обои, не менявшиеся с пятидесятых годов. Мебель красного дерева. Большой, на двенадцать персон, чешский сервиз в мелкий царственный узор. Приборы — с неимоверными ножами для рыбы и невиданных «морских фруктов». А на стенах графика — Дейнека, Верейский.
Но ничего из этого тогда не ценилось ни Олегом, ни тем более его гостями. Сервиз бился на счастье, приборы терялись или расхватывались на сувениры. Книги кто-то уносил почитать безвозвратно.
Зато в этой беспечности было весело и непринуждённо. Пели под гитару, танцевали по скрипучему паркету, рассуждали, спорили и дрались «на почве искусства», играли в карты, в пьяные безудержные фанты.
Внезапно, на беду уже успокоившейся за сына Эмме Эдуардовне, Штейн увлёкся фотографией, оформил академ (опять же мама вынужденно бегала по инстанциям) и уехал в какую-то горячую точку — то ли в Чечню, то ли на афганскую границу Таджикистана. Вернулся он совсем другим человеком — суровым, холодным и замкнутым. Кино почти не снимал — только иногда, для друзей. Неожиданно его фотография из военного цикла получила премию на престижном международном конкурсе. Его тут же заметили на родине — устроили персональную выставку, дали мастерскую.
Потом Олег перекинулся на коммерческую фотографию, его взяли в «QQ». Он снова стал более общительным, но не более открытым, тусовался в полуподвальном кафе на Маяковке. По духу они были совсем не те, что на старой профессорской квартире. Здесь Штейн никогда не напивался и не разбалтывался, зато умело повышал градус публики и развязывал чужие языки. Это было что-то вроде продолжения их с Ингой работы в журнале, только в другой обстановке.
Фотография, которую нашла Катя, выхватила один из прежних вечеров на штейновской квартире. На первом плане: две начинающие актрисы (где они теперь — бог весть), ныне известный в узких кругах артхаусный режиссер Мамлеев и Громодаров, тогда трепетный почитатель Бродского, а теперь сериальный ловелас и тайный алкоголик. Вторым рядом: Инга, случайно затесавшаяся балерина Жанна — сейчас преподает в Токийском хореографическом училище, будущий светоч Казахской киностудии Давлеткильдеев, Паша-осветитель, ещё какие-то люди. На вершине пирамиды уже в хорошей кондиции Штейн, а у него на руке повисла бледной тенью…
Вот где я её видела!
Какое-то время эта девочка появлялась на квартире Олега. Кажется, её звали Аня. Невысокого роста, худая детская фигурка, груди почти нет, лицо грустное, чуть раскосые зеленые глаза, короткая стрижка. Она была чем-то похожа на Кореневу времен «Покровских ворот».
Тонкая, робкая — садилась на пол то у одного кресла, то у другого и благоговела перед мелькавшими персонами. Она поднимала на них глаза в молитвенном восторге, хихикала над каждой шуткой. Но к Олегу она относилась с каким-то особым фанатизмом. Едва дышала в его присутствии, ради него готова была на всё — хоть сигануть с балкона. Следила за каждым его флиртом с актрисами и моделями. Друзья Олега говорили то ли в шутку, то ли всерьез, что такая способна убить из ревности. Инга даже побаивалась её. Когда Аня появлялась в компании, она старалась избегать особо тесного общения со Штейном.
Именно её Инга и видела в толпе, на похоронах Олега. Она заметно постарела, но взгляд остался тот же — тихий, мстительный. Инге стало не по себе. В кармане джинсов завибрировал телефон. Она взглянула на экран: Эмма Эдуардовна. Нескончаемый день.
— Дорогая, вы ещё не спите?
Инга не сразу соотнесла этот глухой тягучий голос с образом активной мамы Олега.
— Нет, что вы, только… десять тридцать. Как вы?
— Давление. Лизонька вызвала врача, они там что-то вкололи. Теперь чувствую такую заторможенность. Это ещё хуже. — Голос Эммы Эдуардовны действительно звучал странно, она неестественно растягивала слова.
Возникла неловкая пауза. Инга слышала в трубке низкое протяжное: э-э.