«Саллекхана — ритуальный способ суицида, который практикуется в Индии последователями религиозного течения джайнизм. Когда джайн достигает высокой степени просветления и чувствует приближение смерти, он готовится к традиционному самоубийству — саллекхане. Он просит разрешения у своего гуру и, получив его, сообщает о решении родным и близким. После этого джайн начинает беспрерывно медитировать, отказываясь от пищи и воды. Через некоторое время наступает смерть от истощения».
«Сэппуку — ритуальное самоубийство методом вспарывания живота. Принятая в Японии, в среде самураев, эта форма суицида совершалась либо по приговору, как наказание, либо добровольно (в тех случаях, когда была затронута честь воина, в знак верности своему дайме, или для того чтобы смыть позор)».
«Сати — ритуальное самосожжение вдов в Индии — женщина бросается в пламя погребального костра, на котором кремируют тело её умершего мужа».
«Римские патриции совершали суицид (например, вскрывали вены) часто публично, на пирах или во время оргий, чтобы до последней минуты своей жизни существовать в достатке и довольстве».
Перед Ингой мелькали картинки: женщина в сари горит на погребальном костре своего мужа, старая японская гравюра, изображающая самурая с выпущенными кишками, похожими на туго завёрнутый серпантин; мумия в позе лотоса, окружённая цветами и свечами.
Истощение, сэппуку, самосожжение — добровольные действия взрослых, состоявшихся цивилизованных людей. Это не поддавалось никакой логике. Что могло заставить их сотворить с собой такое? Или кто? Всё скатывалось к каким-то зловещим сверхспособностям, гипнозу, НЛП и прочей плацебо-ерунде, над которой они с Холодивкер неоднократно потешались за рюмкой коньяка.
Инге захотелось сейчас же услышать Женин флегматичный скептический тон, который разом отрезвлял. Номер был занят. Она с досадой отложила телефон.
Инга вернулась к своей схеме. Весь ватман был разрисован стрелочками: они веером рассыпались от Харона до жертв — Чириков, Малышев, Адлер, Скворец, Нечипоренко, Штейн, Щекотко. Щекотко и Штейн объединены фигурными скобками под заголовком «Снос памятников», от Щекотко стрелка уходит к Жербаткину, от Олега — к Постниковой.
Инга выписала внизу «Жербаткин — Харон — Постникова», поставила знак вопроса. Сообщники? Вряд ли. Всех троих объединяет только Штейн. У каждого совершенно разные, непересекающиеся сферы интересов.
Она переключилась с Харона на Постникову. На слово «убийство», сорвавшееся с её языка.
Нужно найти повод поговорить с ней ещё раз. Видимо, она поддерживала связь с Олегом даже после смерти их сына. Вдруг она знает гораздо больше? Что, если Олег был откровенен только с ней?
Ингу ужалила ревность.
Сама виновата, зациклилась на расследованиях, общение с Олегом свелось только к работе. Я слишком увлеклась, потеряла чуткость.
В коридоре послышался лязг открываемого замка. В ванной зашумела вода. Стихла. Дверь приоткрылась, в щели возникла круглое лицо баб-Люси над фартуком обвисшего подбородка — как-то она похудела за последний месяц, не больна ли?
— А, так ты дома! — сказала она с какой-то досадой и вошла. — Ты сиди, я тут помою. Ноги только подбери.
Баб-Люся елозила тряпкой по углам — по старинке передвигалась на корточках, тяжело и с одышкой. Инга отложила работу и покорно ждала, когда она закончит: не могла продолжать при посторонних. Ей было неловко наблюдать за баб-Люсей со своего крутящегося стула, как с трона, на который она взобралась с ногами. В таких ситуациях она чувствовала себя «белой госпожой». Сегодня — особенно, баб-Люсе было явно тяжело, Инга не удержалась, спросила:
— А ты не хочешь какую-нибудь новомодную швабру? Которая сама с себя воду отжимает? Или робот-пылесос? Хочешь, я куплю.
— А! — Баб-Люся махнула молочной рукой не оборачиваясь, и всё было в этом возгласе: и «не доверяю я этим техническим новинкам», и «старую собаку не научишь новым трюкам», и «не мешай мне делать своё дело».
— Чего это у тебя кнопки закатились? Чуть не укололась, смотри-ка. Стенгазету, что ль, рисуешь? Катьке в школу? — спросила она.
Баб-Люся поднялась с колен, вытирая пот со лба, и быстро глянула на лист ватмана. Инга неосознанно прикрыла схему рукой, а когда баб-Люся отвернулась к ведру, тихонечко, стараясь не шуршать, скатала ватман в трубочку.
— Всё этим американцам неймется, слышь-ка! — вдруг сказала баб-Люся. — Чего им ещё от нас надо-то! Зарятся на наши богатства санкциями своими!
Она бросила тряпку в ведро. Извлекла из кармана кусок мягкого ярко-розового флиса и стала протирать книжные полки, поднимая статуэтки и рамки с фотографиями. Пока Инга думала, что ответить на этот «санкционный» выпад, баб-Люся продолжала: