— Хоть на край света. Только тебе видеться с ним нежелательно, опасно. Мало ли что. Да и о чём ты будешь с ним говорить? Давай я с ним свяжусь, попробую расколоть. А сейчас отвезу тебя домой. На сегодня хватит.
Начался гнетущий дождь, замелькало за окном унылое однообразие новостроек. Москву накрыло ватным одеялом. Инга смотрела в боковое окно на загруженные дороги, на вечный ремонт тротуаров — всё огорожено, обставлено красными конусами. Её начало укачивать.
Всё безлико, засасывает, сбивает с пути.
Она заснула поверхностным, прерывистым сном, ей казалось, будто они плывут сквозь дождь в маленьком пузатом батискафе, а Анна, открытая и нежная, показывает ей в зеркало заднего вида фотографию засушенной мумии, отвратительное коричневое лицо с мёртвыми зубами, и говорит: «Он был такой красивый, как хорошо, что он не мучился». Появляется Штейн: «Последний кадр, юная леди, и больше я вас не терзаю», но вместо фотоаппарата у него в руках оказывается чёрный мешок с мультяшным знаком доллара, вышитым зелёной, похожей на змею, ниткой. Инга резко выпрямилась на пассажирском сиденье.
— Задремала? — спросил Эдик.
— Да. — Она всматривалась в зеркало заднего вида, будто могла увидеть там Анну. — Эдик! — вдруг крикнула она.
— Ёлки! — Он аж подскочил. — Ты напугала меня! Что?
— За нами следят, — сказала Инга уже намного тише, стараясь больше не смотреть в зеркало. — Видишь тот серый BMW? Мужчина за рулём постоянно крутился вокруг нас с Анной и сто раз ходил курить на веранду «Кофемафии», пока я с ней встречалась. В кепке, усатый! Боже, а вдруг именно про него говорил Микаэлян, у которого кафе спалили?
Глава 11
— Куда угодно, только не домой! Там же Катя! Нельзя, чтобы они узнали адрес! Она у меня так часто сидит дома одна! Господи!
— Так, без паники. — Эдик болезненно поморщился. Инга испугалась этого выражения лица. — Подумай здраво. Если они выследили тебя тут, думаешь, им неизвестен твой адрес? С кем Катя?
— С Дэном.
— Позвони им, но не пугай. Просто спроси, что делают. Ну что ты забилась, как птица? Всё будет хорошо. У тех, кто за нами следит, судя по всему, пока рекогносцировка.
Инга взяла телефон, пальцы промахивались. Всплывали ненужные окна, открывались программы. Инга продиралась сквозь них, как через буреломы в дурном сне.
— Чёрт! Чёрт!.. Алё! Катёнок! Как твои дела?
— Нормально всё. Что с голосом?
— Ты где?
— У Дэна.
— Хорошо, хорошо. — Инга суетливо придумывала, что бы ещё спросить. — А делаете что?
— Кино смотрим.
— Вот и правильно. Смотрите кино, всё что хотите, только сидите у Дэна!
— ОК, мам. Какие-то напряги? Случилось что в городе?
— Н-нет, всё нормально. Ладно, до встречи! Звони, если что. Не дай бог! — Она запнулась. Катя уже повесила трубку.
Инга снова посмотрела в зеркало заднего вида — никого. Серый BMW скрылся в серой мороси города. Но вздохнуть с облегчением она уже не могла: он там был — ей не показалось.
— А может быть, они следили не за тобой, а за сестрой этого Адлера. И решили немного тебя попасти — откуда ты и что делаешь с ней рядом, — сказал Эдик ободряюще. Инга ему не поверила, хотя так хотелось надеяться. — Поедем ко мне на всякий случай.
Она кивнула, сжав двумя руками телефон.
Всё слишком далеко зашло. Нельзя назад. Смертельно опасно идти вперёд. Что делать?
В квартире у Эдика мало что изменилось с её последнего посещения. Дорогая мебель: асимметричные формы, никелированная фурнитура, стекло. Благородная палитра кофейных цветов: от чёрного до латте. На стенах — гербарии редких, неизвестных Инге растений.
Она ссыпалась на диван — талым снегом. Ни в одной мышце не осталось твёрдости.
— Холодно.
— Сейчас чаю заварю.
— Лучше коньяку.
Эдик вернулся с бокалом и чайником, водрузил его на подставку с ароматической свечкой. Кислый аромат лемонграсса смешался с ванилью и мятой.
— Мне так страшно. — Голос у неё совсем сел, она откашлялась, но не помогло, зашептала: — Всё неправильно! Всё! Я перестала что-либо понимать. Про людей, про Олега. Его гибель будто тянется и тянется, как изощренная казнь. Понимаешь, мне так его не хватает, я так скучаю по его улыбке, голосу, шуткам. Но в этой печали не осталось ничего светлого, доброго, ведь он замешан в смерти стольких людей. И это невыносимо.
Эдик зажёг ночник: алый шар масла поплыл к вершине прозрачной колбы, делясь на две половины и снова сливаясь воедино. Он сел рядом, коснулся её плеча — это было не дружеское прикосновение, а ласка. Чувство замешательства, охватившее Ингу, полностью её парализовало. Эдик чутко убрал руку.