Безрадостный задний двор больницы оглашался вороньим граем. К подъезду приёмного отделения подъехала «скорая». Это был мир, противоположный тому, в котором жила Инга, и тут она чувствовала себя в безопасности, уверенная, что никто здесь не знает ни про её блог, ни про расследования.
— Поэтому мы избегаем оперировать своих. Но Апрельский вцепился в Антона мёртвой хваткой: «Я только тебе доверяю! Никто, кроме тебя, не справится. Золотые руки, светлая голова!» Но ведь Антон не бог! Там случай был фактически безнадёжный! Сколько я его отговаривала: «Не надо! Ты потом себе не простишь». Но он только и знал: обязан помочь, вернуть долг.
— Апрельский умер во время операции?
— Нет, позже, от осложнений. Отторжение. Организм не принял — обычное дело. Но Антон не смог смириться.
— А о каком долге шла речь? — Инга поёжилась: воздух был обжигающе холодным, как перед первым снегопадом. На крыльцо вышли двое врачей в синей униформе с коротким рукавом. Один снял шапочку и стал энергично массировать потную лысую голову. Второй покосился на Ингу, потом обратился к Жанне:
— Ты биопсию Муртазиной видела?
— Да, я в курсе. Завтра на консилиуме назначим. Тянуть нельзя, — ответила Жанна, загасила сигарету, кинула её в срезанную пластмассовую бутылку — к прелым листьям, опарышам окурков в тёмно-коричневую воду и повернулась к двери: — Давайте зайдём. Холодно.
Инга вошла в больницу следом за ней. Они прошли тёмными коридорами подсобных помещений.
— На свой этаж не приглашаю, у наших пациентов нулевой иммунитет, им лишние бактерии ни к чему.
Они сели в плохо освещённом закутке, где пахло карболкой, табаком и варёной капустой так интенсивно, будто все больничные запахи вызревали сначала тут, а уже потом разносились по коридору.
— Вы говорили о долге Апрельскому, — напомнила Инга.
— Какой там долг! Это так, с юности у них. Купались в карьере весной. У Антона ногу судорогой свело, а Апрельский его вытащил.
— То есть спас?
— Там было не так уж опасно. Но Антон слишком много значения придавал всему этому. Был бы один — справился, выплыл бы сам, куда бы он делся при его силище. Но Апрельский всё время давил на это обстоятельство. Мне было даже неловко, что он так часто припоминает Антону своё благодеяние.
— Что было после смерти Апрельского?
— Антон долгое время не мог прийти в себя. Работал с трудом. Перед операциями не ел, не спал. Говорил, что больше не имеет права оперировать. Потом стало ещё хуже. Взял отпуск за свой счёт, но сидел дома. Вместо того чтобы работой доказать себе, что он прекрасный хирург, замкнулся. А у хирургов любой простой без операций — как у пианиста без игры на инструменте — критически опасен. Руки отвыкают, потом не слушаются. Мы даже в отпуске делаем мудры — индийскую йогу для пальцев.
Постоянно повторяет союз «но». Вся речь из противопоставлений, условий и оговорок. Всё загоняет в эти рамки, как в дисклеймере — отказ от ответственности. Нивелирует свою вину и ценность чужих действий. Этот раствор отстранённых общих фраз получился бледно-розовым от одной пурпурной капли властности и нетерпимости — как слабое разведение марганцовки. «Давил, вцепился, хватка», — экстраполирует свои действия на других. Видимо, угнетённое состояние Чирикова усугублялось дома её деспотичностью и обесцениванием его решений и поступков.
— А чем же он занимался дома?
— Что-то читал, сидел в Интернете, в соцсетях. Пациенты так и лезли к нему, писали в ленту, личными сообщениями забрасывали. Кто благодарил, кто проклинал за то, что он их бросил. Такая там была перепалка. Антон пытался им что-то объяснить, винился перед каждым. Окончательно впал в депрессию. Наши друзья, коллеги старались убедить его вернуться на работу. Но график операций был сорван. В конце концов начальство стало грозить увольнением. И тогда он написал заявление по собственному желанию.
Пока она говорила, кто-то всё время проходил мимо: медсестры, врачи, санитары, с любопытством оглядывали обеих. Жанна замолкала и смотрела в сторону.
— Какой разнос они ему тут устроили! После всего, что Антон сделал для больных, для репутации клиники! В чём его только не обвиняли: эгоизме, преступном равнодушии! Всем было глубоко наплевать на его чувства. Никто не предложил помощи, не подумал настоять на его лечении. Когда он выкладывался по полной — перед ним преклонялись, стоило заболеть — растерзали.
— Вы считаете, это была болезнь?
— Конечно! Все симптомы тяжёлой депрессии! Её надо было медикаментозно выправлять, но он наотрез отказывался пить антидепрессанты. А потом его просто добили все эти стервятники. А мне приходится с ними работать — до сих пор, представляете?