— Это Куприянов Роман Валерьевич.
— Инга, ты слышишь меня? Он разбился — упал с высоты и пролежал там больше недели, пока Катя его не обнаружила. Твоя дочь…
— Кирилл, ты думаешь, это как-то связано со мной? Но кто мог знать, что Катя будет играть в эту игру? Он был убит? Или — сам?
— Судя по траектории полёта, скинули. На теле следы пыток — кисти буквально сожжены, будто их в костёр совали. А теперь слушай сюда: Куприянов мёртв уже неделю. Жербаткина мы взяли пять дней назад. На куртке, в которой был Куприянов, «пальчики» Жербаткина — на плечах, на спине — везде отметился. В кармане — перчатки, телефон и шестёрка пик. Почему карта — фиг его знает, а вот на перчатках явственные следы бензина… Роман Валерьич по ходу в них поджог-то и устраивал. За что ему этот гад руки и спалил — в назидание за неаккуратную работу… Да, и ещё. Последний, кому звонил Куприянов перед смертью — конечно же, наш Жербаткин.
— То есть…
— Как я и говорил: Жербаткин грохнул своего подельника после трупа на пепелище. Улик — вагон и маленькая тележка! Мы тут на опережение сработали: труп ещё не нашли, а убийцу поймали. Ребята мои, конечно, проверят другие версии — Микаэляна этого, например. Вдруг горячий кавказский парень решил за поджог отомстить? Но это так, больше для проформы.
— То есть Жербаткин не сознался в убийстве?
— Не-а. Как рыба об лёд. Ну ничего. Будет и признание. Ему теперь до собственных похорон в тюряге сидеть.
Инга молчала.
— Насчёт Катьки это совпадение, — утешил её Кирилл. — Уверен. Ну сама посуди: игра была в пятницу. Труп лежит неделю. Ну и потом — это всё рассчитать, подложить, выверить. Кто мог сделать такое, если Жербаткина в понедельник приняли?
Катя проснулась только в час дня. Баб-Люся как раз заканчивала глажку. Гриша, сославшись на дела и забрав аванс вместе со стулом, уехал. Инга во внезапном порыве вышла из своей комнаты и обняла дочь. Ей хотелось, чтобы Катя в ответ обвила её руками, подняла своё улыбающееся лицо вверх, как раньше, — для поцелуя, сказала: «Мамочка, я тебя о-бо-жаю!»
Катя стояла в её объятиях не шевелясь. Пережидала. Терпела.
— Как дела, Катюша? — Баб-Люся вышла в прихожую.
Инга вспомнила, как в детстве они с Эдиком любили жечь газеты во дворе: аккуратно поднесёшь зажжённую спичку к краю, и чёрно-жёлтая линия бежит к центру «Московского комсомольца» или «Вечерней Москвы», тонкая бумага чернеет, сворачивается на асфальте мёртвой розой.
— Бывало и лучше! — Катя невесело улыбнулась баб-Люсе. — Вы блины мои попробовали? Мама угостила? А то у нас стоят, мы с ними всё никак не можем справиться.
— Твои? — Люся включила свой удивлённый тон. — А мама сказала, это папина новая… знакомая приготовила.
— Это мы вместе. — Катя не смутилась. — Её Даша зовут. Она теперь с папой живёт. Очень милая.
— Ох, доченька, — баб-Люся нежно огладила Катю по спине, — я так рада, так рада. Готовить надо уметь. Хоть кто-то научит тебя духовным скрепам. Это же основа семьи, очага, понимаешь?
Катя покосилась на мать и неуверенно кивнула.
— И попробовала я их, — продолжала Балясина, — очень вкусные. Я как раз и варенье принесла, как чувствовала прям, что к месту будет, как чувствовала.
Надо закрыть глаза, постоять пару секунд спокойно, потом пойти в свою комнату, одеться и отдать телефон в ремонт — заменить стекло.
Инга сделала три больших нервных шага по направлению к кухне.
Успокоиться, взять себя в руки.
Схватила тарелку, которая все эти дни бросалась ей в глаза своей инородностью. «Посторонись! Прочь с дороги!» — думала Инга, пока несла тарелку к входной двери, не замечая, как блины съезжают с неё и падают рваными кусками на только что вымытый пол. Когда она засовывала их в мусоропровод — вместе с тарелкой, вдруг разбившейся, вдруг полоснувшей руку, — она уже ни о чём не думала.
— Ну конечно, всё тлен, дорогуша, тлен и бессмыслица. — В глазах Жени Холодивкер бегали озорные огоньки. Несмотря на шутливый тон, она беспокойно вглядывалась в лицо подруги. Они заказали то же самое, что и месяц назад — пиво, креветки в кляре, луковые кольца. — С дочерью помирилась?
Инга только вяло махнула рукой:
— Понимаешь, я, с одной стороны, всё знаю, всё вижу. Я знаю, что у неё сейчас переходный возраст, весь этот пубертат…
— Гормоны, между прочим, зашкаливают, ты в курсе? — вставила Женя. — Их уровень в крови в этот период приблизительно такой же, как в кризис трёх лет или при климаксе — человек просто не может с этим справиться.
— И я понимаю, — продолжала Инга, — что и как надо говорить. Терпение, терпение, терпение — вот мой удел. А у меня его нет! Я тоже живой человек! И я чувствую себя такой ненужной, такой одинокой. А тут ещё Серёжа завёл себе…