Холодивкер молчала, рассматривая пивной бокал. Мелкие пузырьки ползли по стенкам наверх, то тут, то там отрываясь и уплывая, присоединяясь к тысячам собратьев в белой шапке пены.
— Сколько вы уже в разводе?
— Семь лет.
— Катя, значит, совсем маленькой была?
Инга кивнула.
Женя поняла, что не пригодна к семейной жизни, где-то в районе тридцати. Она поняла это без сожаления, да и сейчас воспринимала спокойно: не всем дано растить детей — не всем дано вскрывать трупы. Холодивкер всегда нуждалась в тишине и уединении, она любила порядок и спокойствие своего холостяцкого жилья. Она ценила свои правила и вообще не представляла — каково это — делить быт с другим человеком, жить в вечном компромиссе, идти на уступки в ущерб своим интересам. Но Инга — другая. Вернее, она слишком привыкла к себе семейной. Женя инстинктивно понимала, что Инга тоже рождена быть одиночкой, что ей вполне было бы комфортно без семьи. Но жизнь подруги уже сложилась по-другому: муж, дочь, иллюзия дома и неизбежное расставание с ними обоими: сначала с мужем, потом — Женя видела это пронзительно и ясно — уйдёт и Катя. Произносить это вслух пока было нельзя. Женя сосредоточилась на относительно безопасной теме — подростковом кризисе. Себя в Катькином возрасте она помнила превосходно. — То есть вся эта твоя новоявленная философия о том, что мы тратим свою жизнь на зарабатывание денег, а на деньги покупаем хлам, чтобы потом его выбросить, и никто никого не любит — это из-за Катьки, да? Из-за подросткового кризиса?
— Она врёт мне, Жень. Про игру эту обманула, и главное — задолго всё спланировала, Серёжу подставила, знала ведь, что он будет дежурить. Как мне верить ей после этого? Как жить? Она же меня ни во что не ставит — я пустое место, а не мать! И в чём тогда смысл всей этой жизни? — Холодивкер с удивлением заметила, что Инга почти плачет. — Вот спроси меня, сколько раз в жизни я ездила на море? Думаешь, я вспомню? Или даже не так: спроси, на что я копила году, например, в две тысячи первом? На шубу? На машину? Где это всё? Кому, бл… нужно? Или вот дети: зачем мы их рожаем? Из эгоизма? Чтобы было кому нас любить? Чтобы накормить собственные амбиции? Играем с ними, как с куклами, лет до трёх-четырёх — пока у них нет свободы воли, а как только проявляют характер — сразу начинается. И, главное, послушай, я в своё время даже тетрадочку вела: за мамой записывала, чтобы не повторять её ошибок. Всё без толку: я иду по тем же клише, я говорю с дочерью теми же шаблонными фразами, я наступаю на те же грабли. Меня бесит всё то же самое, что когда-то и маму, и я не могу с собой справиться… Но Жень, эта дыра, — Инга неуверенно ткнула куда-то в грудь, — как выжженное поле. Мне кажется, что меня больше никто не любит. И никогда не полюбит, потому что я сама не умею никого любить. И уже не научусь.
— Эу-эу, полегче на поворотах! — не выдержала Женя. — Не придирайся к себе. Катька любит тебя — кому она позвонила, когда стало по-настоящему страшно? Не Серёже — тебе! Любовь, она, знаешь, по-разному проявляется. Ты глянь на ситуацию её глазами: ты же ей не разрешила на этот квест идти, а ей во как надо! — Женя провела ребром ладони по горлу. — Молодец девчонка, характер! Преодолеть, настоять на своём. Доказать друзьям, что она взрослая — друзья-то все небось постарше? Знаю я эту тему. Подросткам свойственно нарушать запреты, пробовать границы на прочность. Или возьмём эти чёртовы блины: она тебе их принесла, тебя порадовать хотела. Это же её труд. Ну, представь, что ей три, и она в садике из пластилина цветочек на картонку налепила — тебе. А кто такая эта воспиталка, которая её этому научила, ей вообще без разницы!
— Но ей не три! — Инга немного повысила голос. — Она должна понимать! — Она осушила бокал.
— Ты думаешь, если у неё грудь выросла, она перестала быть ребёнком? Ты ошибаешься. Она ещё дурында малолетняя. Внешне вытянулась, а внутри пока не успела. Характер уже проявился, а мозги пока… запаздывают немного. Многого просто не понимает.
— А многое делает в пику и назло.
— Наверняка, — охотно согласилась Холодивкер. — Но это её знамя: «Я есть, я существую! Мир теперь будет жить по моим правилам!» Она себя осознает как личность. И это не связано с её отношением к тебе, поверь. Она не стала любить тебя меньше, она не знает, как проявить это по-новому. Поэтому она придирается к себе, придирается к тебе…
— Ох, да что ты понимаешь! — вырвалось у Инги. Она тут же спохватилась, нахмурилась: — Извини.
— Да что я! Я действительно ничего не понимаю, — легко согласилась Холодивкер. — Я разбираюсь только в трупах, кошках и книгах, ты права. Куда уж мне понять живого подростка… Но послушай старую подругу: ты нужна нам всем. Катьке, Сергею, мне…