— Какая-нибудь Баба-яга? — улыбнулась Инга.
— Нет, у Бабы-яги была своя недвижимость — избушка на курьих ножках.
— Тогда уж движимость!
— Ага, представь, — подхватил Эдик, — на дачи приходят кикиморы, лешие, ведьмы… залезают в дома через мышьи норы, устраивают гнёзда на грудах подушек, дремлют в свёрнутых тубами коврах. Грызут засохшие пряники из буфета, греются у печи, топают по дому в дедушкиных сапогах для рыбалки.
«Удивительный всё-таки человек!» — думала Инга, вдыхая пар зимнего дачного чая, пропахшего старым буфетом, сушками с маком и сыростью.
— Ты мне скажи, что такого ценного в этих коробках, что ты решила ехать за ними посреди ночи, да ещё в такую погоду?
— Не думаю, что мой ответ тебе понравится.
— Это что-то изменит? Или ты думаешь, что я обижусь и уеду? Брошу тебя здесь одну?
Тон его стал таким зловещим, что Инга по-настоящему испугалась.
— А вдруг и правда бросишь? — спросила она без тени шутки. — Мне иногда кажется, что я тебя совсем не знаю, хоть мы и дружим с детства. Ты для меня до сих пор непостижим.
— Ну не настолько же, чтобы поступить с тобой до такой степени по-свински! — сказал он удовлетворённо: видимо, признание Инги ему польстило. — Так зачем тебе все эти документы?
— Я выяснила, что сын Штейна стал жертвой Харонa и «Чёрных дельфинов». Олег вступил в группу, чтобы расследовать гибель сына. Он был кем-то вроде агента под прикрытием. Только, к сожалению, его самого никто не прикрывал. Я надеюсь, что в этих записях он оставил мне улики, чтобы я могла продолжить расследование.
— Какое отчаянное мальчишество! — тихо сказал Эдик. — Или скорее старческое безумие Дон Кихота! Идти одному против преступной группы! О чём он думал? Да ещё тебя втянул в это дело!
— Во-первых, я сама втянулась…
— Ладно, — оборвал Эдик раздражённо, — будем исходить из сложившихся обстоятельств. Разбирать все эти архивы в одиночку ты будешь очень долго. Время дорого — они уже скоро выйдут на тебя, если уже этого не сделали. Половину коробок забираю я, половину — ты. Через несколько дней сверяемся. И без возражений.
Глава 18
Инга смотрела на эсэмэс: «Мам, извини. В школе задержали, на выставку с тобой не смогу».
Она вздохнула и вошла в Музей фотографии одна. Контраст между холодом улицы и теплом помещения был сильным — сразу захотелось плакать. Инга сдала пальто в гардероб и поднялась по указателям на третий этаж. Некоторое время она постояла напротив фотографии Олега: той же, что была на кладбище.
Будто она у него единственная, и никто никогда больше его не снимал.
Новое знание — смерть Лёни в «Чёрных дельфинах», участие в группе Олега только ради расследования — имело двойственный эффект. Всё это было безмерно тяжело, как бетонная плита, но в то же время какое же облегчение испытывала Инга! Олег хотел отомстить за гибель сына, который ушёл так рано, которого он упустил. Она не знала точно, но теперь предполагала, что Олег встречался с несчастными, потерявшими надежду людьми не для того, чтобы склонить их к самоубийству, а чтобы попытаться остановить. Олег снова был её верным Штейном, а не тем монстром, с которым она «жила» все эти недели после его смерти. Его добрая память была восстановлена, и Инга чувствовала себя так, будто Олег после долгого путешествия вернулся домой.
Ты как будто ожил и снова умер для меня.
«Московский конструктивизм. Исчезающий образ столицы. Выставка-ретроспектива. Памяти Олега Штейна». Инга вошла в стеклянные двери.
Она кивнула нескольким знакомым, но ни к кому не подошла — не хотелось. Официанты с бокалами шампанского на подносах стояли по углам просторного прямоугольного помещения. Слева висели чёрно-белые снимки 20-30-х годов прошлого века, предоставленные порталом «Исчезающий город», справа — работы Олега, сделанные в современной Москве с того же ракурса. В зале было несколько сенсорных экранов, на которых можно было превращать старое фото в новое, двигая тонкую линию пальцем то вправо, то влево.
Здания Гинзбурга, Милиниса, Данкмана белели на старых фотографиях — новенькие, только что отстроенные. Тогда, в эпоху конструктивизма, они были символом новой советской Москвы. Их необычные формы, круглые окна, полностью стеклянные стены были до дикости непривычны взгляду простого человека. Они были инопланетянами, домами будущего среди своих бетонных собратьев. Мечтательный беззаботный футуризм, не осознающий краткости своего века. На фотографиях Штейна — полусгнившие, нелепые, заросшие кустарником и травой, они болезненно напоминали забытых временем, беззубых и безглазых стариков.