Она перевела дыхание.
— В-третьих…
Инга вздохнула:
— Подожди, закурю.
—…Харон паразитирует на экзистенциальных запросах, которые остаются неудовлетворёнными в рамках религий. И главный среди них — это тот самый древний вопль Иова: за что? При этом ответ Харона оказывается примитивнее многих теологических выкладок. Почему же ему доверяют? Философ Секацкий, например, называет подобную практику чумакованием. Забавный термин, да?
— Ага, — согласилась Инга мрачно. — Это что, в честь того Чумака, который воду заряжал?
— Именно! Так вот, подобные шарлатанские практики основаны на архаических элементах контагиозной и симпатической магии — речь о тех самых заданиях, которые Харон давал членам группы как элементы квеста.
— Поясни!
— Это же элементарно, господи! Симпатическая, то есть магия подобия, когда сходные предметы или явления образуют некую связь, влияют друг на друга. Отсюда трюк со всеми этими обрядами: скорбящей вдове — погребальный костерок, как в Индии, ославленному хирургу-самураю — харакири. А контагиозная магия, это когда связь между объектами образуется в результате их соприкосновения — все эти записки, заранее приготовленные орудия самоубийства, фотографии на месте. Это удовлетворяет потребность нашего подсознания в ритуальности.
— Получается, он очень хорошо в этом разбирается.
— Да не особо. Чтобы задобрить наше эго — невежественное, но претендующее на высокую интеллектуальность, Харон использует винегрет из гностических, эзотерических и наукообразных терминов. Но использует весьма неумело.
— Неумело? Я бы не сказала.
На это Женя самодовольно хрюкнула:
— Даже безграмотно. Всё это погоня за эффектом, игра на чувствах. Как раз хотела тебе зачитать на эту тему цитатку из того же Секацкого. Вот, слушай, зашелестели страницы: «Присвоение имени и биографии исторической или мифической личности представляет собой отчаянную попытку найти себя, скрыть растерянность и мучительную неопределённость за фасадом общеизвестного. Патологическая мания величия — это просто попытка защиты от прогрессирующей утраты своих господствующих высот во Вселенной». И тут, кстати, срабатывает феномен сверхкомпенсации…
Предупреждая заход на очередной виток длинного рассуждения, Инга поспешила возразить:
— Ты не одна такая умная со своим Секацким. Олег пришёл к такому же выводу. Он писал об этом в своём блокноте. Но это никого не спасло! Можно знать, как разбирается автомат, но это знание не защищает от пули. Мне-то что со всем этим делать?
Холодивкер замолчала. Было непонятно, то ли она обиделась, то ли думала над ответом. Наконец она сказала:
— Остаётся только выбить оружие из рук того, кто стреляет!
— Комракова Надежда Ивановна? Я из метрологической службы контроля счётчиков на воду, у вас счётчики установлены? Вы их давно поверяли?
— Как это? Как поверяли? — На пороге стояла женщина в чёрной водолазке и чёрной юбке почти до пят. Седеющие волосы собраны надо лбом, что делало её очень похожей на грузную брюнетку Тулуза-Лотрека «В столовой борделя». Даже взгляд такой же вульгарный. Тяжёлые агатовые серьги оттянули мочки ушей, отчего те казались длинными, как у нэцке. В квартире пахло кошатиной, хотя ни одной кошки не было видно, корвалолом и чем-то застарело-сладким, как пахнут прогоркшие молочные продукты. — Можно ваши счётчики посмотреть?
— Про воду ничего не знаю. Сын платит.
— Вы с сыном живёте?
Она не ответила. Инга прошла в коридор. Двери в обе небольшие комнаты были открыты. Обстановка из начала девяностых — Инга давно не видела таких квартир. Стенки из ДСП с ажурными литыми ручками, фотообои «Березовая роща» и ковер на стене — забытый тоскливый вид. Нигде никакой техники, даже компьютера.
— В ванную проходите! Тут у меня!
Инга зашла в ванную комнату. Стены покрыты светло-синей краской, над раковиной и ванной — старый белый кафель, в ванной таз с киснущим бельём. Запах плесени и мочи перебивался едким запахом щёлочи — так пахли стиральные порошки лет тридцать назад.