— Серпенто, мне нужны деньги.
— Обожаемая королева, я не алхимик, не волшебник и не ростовщик.
— Ты всего лишь развратник и лжец, я знаю. Но ты умен, как бес.
— Ну почему «как»... — Кроули тонко улыбнулся, но Джованна пропустила реплику мимо ушей. — Я не могу дать тебе денег, но могу дать совет.
— Советников у меня полный дворец!..
— Совет, где достать денег.
— Говори, — выдохнула Джованна.
— Скажи мне, сладчайшая королева, кто в этом мире богаче самого богатого императора? — Кроули вновь нацепил корону и сложил ладони перед грудью в шутовском молитвенном жесте. — Правильно, королева: это матерь наша пресвятая церковь. А кто верховный пастырь ее?
Джованна нахмурилась, припоминая последние известия из Авиньона, которые обычно слушала вполуха.
— Я напомню тебе, кто: папа Климент Шестой, — продолжал демон. — Он страстно желает укрепиться в Авиньоне и перенести туда престол из Рима. Но он не сможет этого сделать, потому что Авиньон...
— Моя наследственная вотчина, — понимающе улыбнулась Джованна. — Я вправе выгнать его оттуда.
— И получишь отлучение. Подумай лучше о том, что Авиньон можно Клименту... продать.
— Продать?!
— Поторгуйся за него хорошенько, — Кроули вытянул ноги и повесил тяжелую корону на завитушку резной спинки. — Во-первых, выберешься из долгов, во-вторых, получишь признательность пастыря: капитал, который, при разумном подходе, станет приносить тебе хорошие проценты. «А в-третьих, — добавил он про себя, — это приобретение потешит гордыню папы. Начну искушать его прямо отсюда».
— Ну и ловок же ты, змей!
— Что я слышу: ангел восхищается хитростью?
— Восхищаюсь. Не будь мы с тобой хитрые, не гуляли бы сейчас по улицам Неаполя в год тысяча триста сорок седьмой от Рождества Христова. Какая замечательная осень!
Лето не хотело уходить. Ноябрь отсчитывал последние числа, а дни стояли теплые и тихие, как в августе. Урожай винограда собрали сказочный, весь город пропах душистым соком, уже начавшим свое таинственное движение в дубовых бочках.
Месяц, выпрошенный у Хастура, подошел к концу.
— В Риме у меня есть богатый дядюшка. Получил от него письмо, пишет, мол, расхворался, приезжай скорей, — уверенно вещал Кроули между первой и второй кружкой. Боккаччо, сидящий напротив, помрачнел.
— И надолго ты уезжаешь?
— О, месяца на три, не дольше! Упокою старого хрыча, получу наследство и продолжим творить истории для твоей будущей книги!
Он врал расчетливо и почти спокойно. Знал: так лучше. Нельзя дожидаться последнего часа, отмеренного каждому человеку, надо отпускать его раньше, в расцвете лет, чтобы милосердная память смертного стерла со временем ненужные воспоминания и заменила новыми. Был желтоглазый — и нет; и не было никогда. Только бессмертные одни и понимают до самого конца смысл этого слова: никогда.
— Джованни, я уеду, но и ты тоже уезжай. Найди какое-нибудь место, где поменьше людей и побольше чистой воды. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.
— Погоди, а ты? Если все эти россказни о чуме — не пустые слухи...
— Не пустые. Но я должен ехать, а ты должен позаботиться о себе.
— Аспидо, я буду молиться за тебя.
— Они так часто это говорили... Но я так и не придумал подходящего ответа. Наверное, потому, что не называл им своего настоящего имени, а, значит, молись они за кого-то другого? А на следующую ночь, когда был уже на полпути к Авиньону, я ее увидел. Чуму. Черное зарево на полнеба — такое, что ночные небеса кажутся полинявшей серой тряпкой. И белесый шар у самого горизонта, точно чудовищный гнойный нарыв.
— Я видел то же самое. Гавриил толковал мне что-то об испытании крепости веры и праведности, а мне хотелось закричать прямо ему в лицо, что это тупое, слепое и глухое нечто, которое никого не испытывает, а просто убивает всех подряд. Иногда жалею, что не крикнул.
_____________
[1] зеленый приблизительно с XIV века начинает считаться в Европе цветом нечистой силы.
Глава 3. Хранитель королевской библиотеки
— ...Друг мой, все люди делятся на два вида: те, у кого заряжен револьвер, и те, кто копают. Ты — копаешь.[1]
Кроули отсалютовал герою Клинта Иствуда пустым стаканом, поставил видео на паузу и собрался отправиться в кухню, чтобы сочинить очередной коктейль. Рецепт почти оформился в его мозгу, когда в гостиной резко запахло озоном и между столом и диваном материализовался Азирафель.