Человек на портрете перестал улыбаться, нахмурился и сухо кивнул.
_________________
[1]Тарида — разновидность парусного судна, распространенного в XII-XIV веках в Средиземноморье. В основном на нем перевозили лошадей, но со временем стали использовать и для других грузов.
[2]Монтекристо переводится с итальянского как «Гора Христа». В известном смысле, Голгофа.
[3]Брэ — мужское нижнее белье, прародитель современных трусов.
[4] «На мосту в Авиньон мы танцуем, мы танцуем...» — средневековая народная песенка.
Глава 6. Тени лицедеев
Пьер Роже имел все основания быть довольным жизнью. Отменное здоровье; прекрасный возраст — пятьдесят один год; гладкая и скорая карьера: за каких-нибудь сорок лет пройден путь от мальчика-послушника в бенедиктинском монастыре до Великого понтифика, уже пять лет известного всему христианскому миру как папа римский Климент VI.
Впрочем, Его Святейшество полагал, что «папа авиньонский» звучит намного благозвучнее и прилагал немалые усилия, чтобы убедить в этом окружающих.
Что? Место Святого Престола там, где погребен Святой Петр? Говоря между нами, вот что бы Апостолу пятьсот лет назад вместо Рима не податься в Прованс? Наверняка язычников по берегам Роны водилось не меньше, чем у вод Тибра... Конечно, Высший Промысел и так далее. Но, во-первых, всего лишь считается, что Петр погребен на Ватиканском холме. Во-вторых, святые мощи можно и перезахоронить в месте более достойном... Например, в Авиньоне.
Нет, в самом деле, что такое этот ваш Рим? Развалины и заговорщики, ничего больше. То ли дело свежепостроенная крепость в Авиньоне: вы только посмотрите на эти стены, ворота, сторожевые башни! Истинный оплот христианства! И никаких гвельфов с гибеллинами. Ох, уж эти итальянцы, вечно у них интриги, распри, требования... Один синьор Петрарка чего стоит! Конечно, он муж высокой учености, и папская библиотека надежно им сберегается и неуклонно богатеет, но его выпады против богатства уже просто оскорбительны! Пора положить этому конец. Вильгельм Баскервильский не привез Оккама, на которого возлагались большие надежды, но все-таки возвратился не один. Говорят, с ним прибыл бывший библиотекарь Людвига Баварца. Надо будет на него поглядеть... К счастью, смена отправляющих должность хранителя библиотеки Его Святейшества не нуждается в одобрении конклава.
***
— Дивно, синьор художник! Чудесно! Великолепно! Изумительные фрески!
Сокольничий на фреске косился на охотника с откровенной хитрецой. Мэтр Маттео Джованнетти, держа кисть с краской на отлете, отошел назад, склонил набок голову, закрыл правый глаз: определенно, этот малый с соколом — себе на уме. Открыл правый, закрыл левый: ну точно, прохиндей! Да и у охотника физиономия вышла такая, что, случись мэтру встретиться с ним в темном переулке, то прощай, кошелек, если не жизнь.
На соседней стене трое рыбаков тащили из пруда невод. Эти вообще подмигивали, будто живые, а не нарисованные.
Джованнетти не сомневался в своем таланте, но от лиц сокольничего, охотника и рыбаков его мороз пробирал по коже. А из-за спины продолжали сыпаться похвалы:
— Какие свежие и точные цвета! Невероятная тонкость в переходе тонов! А фигуры прямо-таки дышат! Вы гений, мэтр!
Сокольничий, которому художник минуту назад закончил дорисовывать глаз, ухмыльнулся. Мэтр чуть не выронил кисть.
— Благодарю, но, право, вы преувеличиваете, синьор...
Как назло, имя расточителя комплиментов выпало из памяти. До чего же неловко!
Художник очень удивился бы, когда б узнал, что подобной забывчивостью страдают все в папском дворце. Любезный, энергичный, знающий решительно все и, безо всякого сомнения, чрезвычайно богатый — что ни день, в новом роскошном наряде, — этот господин производил впечатление авиньонского старожила, но никто не мог точно сказать, каков род его занятий и статус при дворе. Понтифик обращался к нему «дорогой друг», но при попытке назвать имя морщился, как от головной боли, и переводил разговор на другую тему. А сам папский приятель, казалось, не придавал своему имени никакого значения и просил называть его попросту регентом, иногда добавляя со вздохом «увы, бывший, бывший...»
Правда, к хору папской капеллы он не проявлял ни малейшего интереса — в отличие от работы Джованнетти. Художник расписывал личные покои Климента — спальню, кабинет, зал малых приемов, — сценами охоты и рыболовства, мирскими сюжетами, которые едва ли приличествовали духовной особе. Но таков уж был этот папа — француз и жизнелюб до мозга костей.