Паха Сапа чуть улыбается и оглядывает гору мусора в комнате. Простыни на незастеленной кровати Мьюна, когда-то белые, теперь желтые и заскорузлые.
— Тонто? Очень умно, Мьюн. Но я у тебя не вижу радио. Ты слушал «Одинокого рейнджера»?
Мьюн испускает пьяный вздох и падает на стул у стола. Стул стонет, но выдерживает.
— Какой еще, к черту, одинокий рейнджер? Тонто по-испански означает «глупый», Тонто.
На этом изощренности конец.
Мьюн — настоящий идиот; правда, за те несколько недель, что он проработал на горе Рашмор, он показал себя неплохим оператором лебедки. Но он не только идиот, он еще и пьяница (а пьяный Мьюн, как выяснилось, — это непременно подлый Мьюн), и хотя Борглум снисходительно относится к тем, кто приходит работать в субботу или даже в понедельник с большого бодуна, никакой выпивки на работе или ежедневного появления с похмелья, как приходил Мьюн Мерсер, он не допускает. Там, на отвесном утесе, человеческие жизни зависят от трезвости или здравомыслия других людей (в особенности операторов лебедки), а Мьюн каждое утро приходил с красными глазами, мрачный и до десяти или одиннадцати пребывал не в себе.
Трезвый Мьюн был преимущественно слабоумным, добродушным гигантом, и другие рабочие пытались прикрывать его (какое-то время), но когда мистер Борглум, который перед этим был в отлучке, наконец разобрался, что к чему, он в тот же день выгнал громилу пинком под задницу.
А потому неделю назад, когда Паха Сапа пришел к нему с предложением воистину сказочным — пятьдесят долларов за ночную смену, Мьюн отнесся к этому с удивлением и подозрением.
Открыв рот и недоверчиво прищурив маленькие, как бусинки, глаза под котелком, Мьюн наклонил свою здоровенную чурку-голову.
— Ночная работа? Ты чего это несешь, недоумок? На Рашморе нет никакой ночной работы, потому что там нет освещения. Какая, на фиг, ночная работа?
— В выходные останется неделя до воскресенья, тридцатого, когда приедет президент. Ты ведь слышал о том, что ФДР должен приехать на гору?
— Не, не слышал.
У Мьюна Мерсера есть положительное качество: он никогда не оправдывается и не извиняется за свое невежество, а невежество у него тотальное.
Паха Сапа улыбнулся тогда, ровно неделю назад, выкатил Мьюну полную бутылку дешевого виски и сказал:
— Так вот, теперь известно почти наверняка, что президент приедет в воскресенье, тридцатого, тут будет большое торжество и открытие головы Джефферсона, поэтому мистер Борглум хочет, чтобы мы с тобой поработали ночью, приготовили сюрприз, который он припас для президента и других важных персон. Я уж не знаю почему, но он хочет, чтобы это было сюрпризом и для остальных ребят. А поскольку нам придется работать вдвоем и ночью, — но мистер Борглум говорит, что в субботнюю ночь будет почти полнолуние, — он готов нам заплатить по пятьдесят долларов.
Тогда Мьюн подозрительно прищурился, как и теперь. Пятьдесят долларов — это целое состояние.
— А на кой черт именно я нужен мистеру Борглуму, мистер Билли Полукровка? Он ведь меня выгнал, ты не забыл? Перед всеми ребятами выгнал. Он что, берет меня назад?
Паха Сапа покачал головой.
— Нет, Мьюн. Мистер Борглум по-прежнему не хочет, чтобы пьяница был у него на полном жалованье. Но, как я уже тебе сказал, он хочет сделать сюрприз для всех рабочих и их жен, а также для президента Рузвельта, сенатора Норбека, губернатора и остальных шишек, что соберутся внизу. Это разовое предложение, Мьюн… но он платит пятьдесят долларов.
У Мьюна тогда был еще более озадаченный вид, чем обычно, он смотрел, прищурившись из-под своего котелка, прикусив погасшую сигару, пока щелочки глаз вообще не исчезли (как уже начали исчезать сейчас) в жирных складках век, лишенных ресниц.
— Покажи мне деньги.
Паха Сапа вытащил комок денег (почти все, что ему удалось сэкономить за год) и извлек из него пятьдесят долларов.
— А что такого в этом секретного, что мистер Борглум готов заплатить мне и полукровке такие деньги за ночную смену? Он что, собирается подорвать в жопу свои собственные головы или что?