Борглум стоит, небрежно облокотясь о президентский фаэтон. Солнце разогрело металл, и Паха Сапа видит, что Борглум длинными рукавами защищает кожу от обжигающего жара стальной (она, наверное, пуленепробиваемая?) черной двери автомобиля. Вокруг автомобиля теперь толкутся другие важные шишки, и нахмуренные агенты секретной службы не подпускают некоторых из них к президенту.
Микрофон выключен (вернее, радиокомментаторы что-то бормочут в свои, но громкоговорители отключены), так что Паха Сапа не может слышать, о чем говорят его босс и президент. Но он слышит.
Голос Рузвельта расслабленный, удовлетворенный, искренне заинтересованный:
— И где у вас будет Тедди?
Борглум поворачивается, показывает на место слева от Паха Сапы и объясняет, что голова ТР будет высечена на этом участке более светлого гранита между Джефферсоном и уже проявляющейся головой Линкольна.
— У меня все чертежи в студии.
Борглум приглашает президента к себе в студию — прямо сейчас. Это вполне в духе Борглума — предполагать, что президент Соединенных Штатов примет это экспромтное приглашение и будет слоняться по студии, пока Борглум готовит для всех стейки.
Рузвельт улыбается и говорит:
— Я еще вернусь как-нибудь, чтобы осмотреть все внимательнее.
Борглум улыбается и кивает, явно веря ФДР. Паха Сапа знает Борглума буквально как свои пять пальцев. Разве может у кого-нибудь не возникнуть желания вернуться на гору Рашмор? И потом, впереди еще столько торжественных мероприятий: открытие головы Авраама Линкольна, вероятно, на следующий 1937 год, потом, конечно, Тедди Рузвельт к 1940-му, если Борглуму удастся выдержать расписание (а Паха Сапа знает: Борглум предполагает, что Франклин Рузвельт будет избираться еще как минимум на три-четыре президентских срока), а потом еще Зал славы до 1950-го или где-то в эти сроки…
Паха Сапа поднимает голову, щурится от солнечного света. Линкольн Борглум и его люди уже свернули гигантский флаг, убрали в сторону стрелу и шкивы и теперь идут к лестнице. Линкольну нужно поторопиться, если он хочет, чтобы его представили… толпа уже начинает рассеиваться, важные персоны покинули свои места, агенты секретной службы и помощники президента расчищают дорогу для его автомобиля.
Паха Сапа понимает, что время пришло. Сейчас. Вот в эту секунду.
Взрывная машинка у него между ног. Все готово.
Час спустя он все еще сидит в этой позе, потом поднимает голову, подносит к глазам бинокль и смотрит вниз.
Почти все уже разошлись. Президентской машины давно нет. Парковка пуста. Трибуну разбирают.
Он замечает движение наверху, поднимает голову и видит Гутцона Борглума, который спускается к нему. Из всей сотни или около того человек, кто научился двигаться по лицам и торцу горы Рашмор, никто не делает этого с такой легкостью и уверенностью, как Гутцон Борглум.
Босс опускается на карниз, выходит из люльки, снимает с себя страховку. Он смотрит на взрывную машинку, которая все еще стоит между ног Паха Сапы.
— Я знал, что ты этого не сделаешь. Где ты запрятал ящики с динамитом?
Держа правую руку на плунжере, Паха Сапа показывает на разные ниши выше и ниже голов.
Борглум покачивает головой — на нем широкополая шляпа, а на шее все еще красный платок — и садится на карниз, упираясь одной мощной рукой в колено.
Паха Сапе приходится преодолеть пустоту внутри себя, чтобы заговорить.
— И давно вы знали, что я собираюсь сделать это?
Борглум показывает свои желтые от никотина зубы.
— Неужели ты не понял? Я всегда знал, что ты собираешься сделать, Паха Сапа. Но я всегда знал, что ты этого не сделаешь.
Это утверждение кажется бессмысленным, и Паха Сапа недоумевает, откуда боссу известно его, Паха Сапы, настоящее имя. Взрывная машинка все еще полностью заряжена. Плунжер все еще поднят.
— Паха Сапа, ты помнишь, как мы познакомились на хоумстейкской шахте? Наше рукопожатие?
— Конечно.
Голос у Паха Сапы слабый, без выражения, голос потерпевшего поражение, каким он себя и чувствует.
— Ты так дьявольски самоуверен, старик, Черные Холмы. Думаешь, что ты единственный человек в мире, наделенный этим даром. Это не так. Ты воспринял фрагменты из моего прошлого, когда мы пожали друг другу руки в тот день… я почувствовал, как они перетекли в тебя… но я тоже узнал кое-что о твоем прошлом и будущем. И увидел сегодняшний день так же ясно, как и твое деяние славы с Кастером или лицо твоего тункашилы.
Паха Сапа смотрит на Борглума, моргает и пытается понять его, но не может. Борглум смеется, но не жестоко, не как победитель. Усталый, но до странности удовлетворенный звук.