Мисс де Плашетт останавливается и убирает под соломенную шляпку выбившуюся прядку медных волос. Паха Сапа благодарен ветерку, который дует вдоль курдонера с озера и начинает высушивать пропотевшую грудь его рубашки. Его дама отходит на шаг в сторону и, подпирая пальчиком в перчатке подбородок, словно раздумывая над чем-то, поворачивается во все стороны света. Она закрывает зонтик, и он повисает на еще одном невидимом шнурке, обвязанном вокруг запястья.
— Знаете, о чем я думаю, мистер… гм… то есть Билли? Знаете, о чем я думаю, Билли?
— О чем вы думаете, мисс де Плашетт?
Молодая женщина улыбается, и улыбка у нее почти девчоночья, искренняя, легкая — она просто счастлива и ничего больше.
— Так вот, во-первых, вы ни за что не откажетесь от формальностей, как я предложила. Вы никогда не станете называть меня Рейн.
Нет, Паха Сапа не вертится как уж на сковороде, он делает так только в уме.
— Мне это трудно… отказ от формальностей с такой блестящей молодой дамой, мисс де Плашетт. Просто у меня нет опыта.
— Что ж, тогда по справедливости. Я понимаю, что моя наглая бесцеремонность, впрочем, вполне принятая в Бостонском женском колледже, может обескураживать. Значит, я буду мисс де Плашетт, а вы… что-то я забыла. Как вы сказали — Вялый Конь или просто Конь?
— Вообще-то меня зовут Паха Сапа, что по-лакотски означает «Черные Холмы».
Паха Сапа слышит свой голос, говорящий это женщине, и не верит своим ушам.
Рейн де Плашетт замирает и смотрит на него во все глаза. Паха Сапа замечает, что в карей радужке (которая сейчас кажется зеленой) ее прекрасного левого глаза есть черное пятнышко.
— Извините, что называла вас неправильным именем. Когда нас представляли… и мистер Коди назвал вас…
— Ни один белый человек еще не знает моего настоящего имени, мисс де Плашетт. Да и среди лакота его мало кто знает. Не знаю, почему я вам сказал. Мне почему-то показалось, что… неправильно… если вы не знаете.
Она снова улыбается, но теперь это неуверенная улыбка взрослой женщины, улыбка только для них двоих. Левой рукой в перчатке она пожимает его мозолистую, покрытую рубцами руку, и Паха Сапа рад, что ее рука в перчатке.
— Для меня большая честь то, что вы сказали мне, и я никому не открою вашей тайны, мистер Паха Сапа. Я правильно произношу? Первое «а» должно быть долгое?
— Да.
— Вы оказали мне честь, открыв вашу тайну, Паха Сапа, а потому, прежде чем закончится наша сегодняшняя прогулка, я открою вам тайну про меня, которая известна очень немногим… почему моя мама, которая, кстати, тоже была лакота, решила назвать меня Рейн.
— Вы окажете мне огромную честь, мисс де Плашетт.
В индейской палатке ходили слухи о том, что дочь преподобного де Плашетта наполовину индианка. Все об этом слышали. Но каждый из четырех индейских народов, представленных в шоу «Дикий Запад», объявлял ее своей соплеменницей.
— Только попозже. А пока, Паха Сапа, хотите узнать, что я придумала? Что мы будем делать?
— Очень хочу.
Она хлопает в ладоши и на секунду, восторженная и улыбающаяся, превращается в совсем маленькую девочку. Из-под шляпы у нее снова выбилась медная прядь волос.
— Я думаю, мы должны пойти на мидвей и прокатиться на громадном колесе обозрения мистера Ферриса.
Паха Сапа неуверенно хмыкает и вытаскивает из кармана свои дешевые часы.
Мисс де Плашетт уже посмотрела на свои часики — крохотные, круглые, не больше чем красный снайперский значок кавалериста, они прикреплены к ее блузке золотистой ленточкой — и теперь отметает его тревогу.
— Не беспокойтесь, мистер… Паха Сапа. Мой друг. Еще и четверти пятого нет. Папа будет у Большого бассейна не раньше шести, и хотя папа всегда требует пунктуальности от других, сам он почти всегда опаздывает. У нас еще уйма времени. А я уже несколько недель набираюсь мужества, чтобы прокатиться на колесе. Ну пожалуйста.