Его частушки ходят по городуПод его окном рыдают красавицыИ народ визитками обменивается.Слухи как эпидемия распространяются,Что печален Катулл, утонченный пьяница
Ему наплевать на судьбу местной словесности.Боль у него в голове как пьявица.Наружное и внутреннее принимаются,Но не способствуют.Он дурно ориентируется на местности,Но прекрасно держится.
Он часто плачет и отворачиваетсяВ своем таинственном лесу.Воробышек умер, Лесбии нездоровится.Ничего существенного, за вычетомНевозможности, невероятностиВстретитьсяНичего по-настоящему катастрофическогоТакие истории неважно кончаются,Но необъяснимо завораживают
Возможно, это свидетельство маниакальностиЭкстремальной ситуации9.11, 02, 03, пожарная лестницаСобора города НамюраПоскользнулся во сне на улицеНа груди отпечаталась стопа предшественницыПредстоятельницы
……………………………………………………..
Катулл визжит от боли, повизгивает от боли,Как маленькая собачка.Плачет, когда никто не видит.Впрочем, не особо стесняется тоже.У него совсем нет мужества,Мужеложества, женоненавистничестваОн усирается от ужаса
Он идет, идет, едет, едет,И скрыт его маршрутОт радаров совецких разведчиков.Его в зарницу больше не берут,Как волчицу и пляшущую человечицу
– Ему кажется, что тело течет.Он знает своих наперечет,По списку снайперов,Но и своим не слишком доверяет.Порядок измерим его чутьем.Чутье никто не измеряет
Измерщиков – к стенке,Думает он муторно; нет аппаратаЛетательного, как в семнадцатом веке.Остались одни православные иерархи.Когда же изменится эта страна? эти порядки?
Как много противоречащегоЕго чувству прекрасного, настоящего,Когда мужчины плачут, музы подначивают,Девушки не торгуются, а открываютсяНавстречу глубокой нездешней печали,А благодарные юношиЕбутся чисто из благодарностиИ восторга, даруя блаженство?Без ревности и зависти?А?Сам-то Катулл обычно ревнует до помрачениясознательности.
Вообще, он озадачен.Он иногда так истощен,Что не в состоянииОтвечать на деловые звонки.Его естественное обаяниеУже не покрывает представительские.Цезарь и его кликаСовсем потеряли приличия.Они думают, что их дела важнее болезни Лесбии,Важнее смерти воробышка.Как они могут так думать, они совсем охуели,Думает Катулл; его тушкаГотовится к операции, он волнуется:Как там медные ножи хирургов, остры ли? Горяч лиогонь? Дадут ли цикуты?Наконец, как там семейная гробницаНа случай дурного исхода?Философствовать – готовиться к смерти,И он-то готов, но вот как остальные?Чувствуют ли ностальгию по настоящему?На пошли бы нахуй все остальные,пластиковые и стальные?Злые клоуны? умеющие заставить его работать Золушкой?
Он сомневается.Он еще находится в этом мире.Ему необходимо сосредоточиться.Боги не любят рассеянных,Дающих невыполнимые обещания,Делающих опрометчивые заявления.
Кажется, надо признать, что его воплощение – женщина,Так получается,Выбранное им по доброй воле и в трезвой памятиИз желания спасти окружающих.А это означает полное погружение в безднуИ редкое обращение к вышестоящим товарищам.И ему кажется,Что он живет не в последний раз,И никого об этом не предупреждает,И уходит в библиотеку.
……………………………………..
я живу быстроумираю молодойкаждое утрокак дым надо водойкак написал мне когда-то один музыкант и поэтэту историю ставит поутру сосед
Катулл учит девочку, хочет девочку,Хохочет над мальчиком, пинчарит деточку,Мочит ласточку, уже не плачетСухую корочку, дрочит палочкуВообще не думает, что это значит
Его сексуальность немного печалитсяОт него отдельно. Он с нею соглашается,Но не особенно заморачивается.Он понимает, что стигматизирован.Ему стыдно, что он муж мертвой девушки.Ему кажется, что это крайне значимо.Но этого никто не замечает.