Она зашипела – игриво, томно, ядовитым голосом прасоблазнительницы. Я хотел ее, а она меня.
Меня снова дернули за руку. Дети хотели эту магию, алкали ее.
Я посмотрел на дракона, скованного толстыми от крови червями. В глазах – отчаяние, мольба.
– Да, – произнес прямо над ухом голос Саравора. – Отдай его мне! Я заберу его у «малыша».
На меня обвалилась злоба Шавады. Меня затрясло. Я вдруг понял, что в реальном мире у меня подогнулись колени и пошла носом кровь. Гнев Шавады колоссален, непереносим.
– Это – мой долг! – закричал я Саравору. – Это все, что я должен тебе. Бери и убирайся к черту из моего тела!
Дети возбужденно закивали.
– Договорились, – заключил Саравор.
Я протянул комок тьмы. Колдун клацнул серебряными клыками и перекусил веревку.
Надо мной взорвалась ненависть, ударила приливной волной. Затем исчезли серолицые дети, дракон стал дымом, черви стали темнотой. Я услышал чье-то хриплое дыхание и не сразу понял, что оно мое. Я открыл глаза, заморгал. С потолка лился тусклый свет фос-трубок. Рядом валялось тело Йоновича. Малдон лежал у стены. Из мушкетных фитилей еще вился дымок. Я вздрогнул, меня вытошнило. Желудок был почти пустым, но все равно было больно.
Я прислушался к себе. Похоже, и в самом деле внутри ничего не осталось. Саравор выполнил условия сделки – убрал дракона. Не было времени думать о том, что же именно я совершил, передав пестрому ублюдку кусок силы самого Шавады. Лучше справляться с неприятностями по очереди.
Я приставил ствол мушкета ко лбу Малдона. А что будет, когда он очнется? Может, Саравор забрал столько чужой силы, что Глек освободился из-под власти Шавады? Вдруг связь разорвана? Мой палец задрожал на спусковом крючке. Проще всего всадить Глеку свинцовый шар в мозг. Так безопасней.
И разумней.
Я сглотнул, глянул поверх ствола. И в изуродованном детском лице, в пухлых щеках, в очертании рта я узнавал бывшего друга. Иногда бывшего лучшим другом. И всегда бывшего товарищем по оружию. Я должен ему кое-что побольше порохового дыма и пули. Я посмотрел на месиво, оставленное мушкетной пулей на месте глаз моего друга. Обломки чистой белой кости выглядывали, словно фарфоровые черепки из склизкой красной грязи.
– Прикончи меня, – прохрипел Малдон.
– Следовало бы, – согласился я.
– Так давай!
Я снова коснулся пальцем спуска. Дым от фитиля щипал глаза. Я стиснул зубы, чувствуя, как по щекам катятся слезы, прижал приклад к плечу.
– Сейчас, – сказал я.
И не выстрелил.
– Мне незачем жить, – сказал Малдон. – К тому же, я видел слишком многое для смертного. Я заглянул в черное сердце тварей, зовущих себя «Глубинными королями». Галхэрроу, ты и представить не можешь, насколько они чудовищны и что сделают, если выиграют. Пожалуйста. Забери мою боль.
– Ты чувствуешь ее?
– Теперь да, – выговорил он очень тихо, будто прошелестел сквозняк в темной гробнице. – Помнишь ту ночь, когда мы раздобыли бутылки «Вайтландского огня» и выпили с бордельными девками над заведением Энхоста? Веселая удалась ночка.
– Ты затащил в постель всех пятерых, – вспомнил я, улыбаясь, но палец с крючка не убрал.
– А ты не захотел и притронуться к ним, – добавил он и закашлялся – хриплым, тяжелым кашлем умирающего.
– Да, были времена.
– А теперь посмотри на меня: изуродованное детское тело, изуродованная жизнь. У меня отняли все.
– Мне жаль, что я не был там и не смог помешать. Они забрали тебя. Я должен был найти тебя раньше.
– Не твоя вина, – сказал он. – А теперь давай кончай.
Он зашевелился, оперся о стену, поднял голову.
– Ну же, скорей.
– Но ведь Машина Нолла, – указал я. – Ее нужно активировать. Сюда идет Шавада.
– Именно, – выговорил Малдон и попытался улыбнуться. – Отчего, по-твоему, я так хочу быть пристреленным? Я не хочу возвращаться к нему. Он и в самом деле идет сюда. Он знает, что Машина не работает.
– А мы можем ее запустить? Есть хоть какой-то способ?
– Может, и есть, – сказал Малдон и пожал плечами. – Дело в парадоксе Песнобега. Машина забирает столько фоса, что, на первый взгляд, работать в принципе не может. Отдача должна быть невероятно велика. Но у меня есть теория на этот счет.
– Что за теория?
– Представь полый шар, у которого внутренняя поверхность – сплошь зеркало. Свет рождается внутри и бесконечно отражается от стенок, не в силах выбраться наружу, пока не проделает дыру. Мне кажется, ядро Машины, в сущности, именно таково.
Надежда. Я не знал ее уже так долго, что испугался, когда она родилась.
– То есть Машина не принимает фос не потому, что испорчена, а потому, что заряжена до предела?