– Это была ложь, – произнесла Эзабет.
Ее красивый, сильный, чудесный голос будто треснул с этим словом.
– Все было ложью.
«Ничего, ничего, ничего… ложью, ложью, ложью…»
Я прошел к центру зала. На гладких плитах пола – паутинный узор бронзовой проволоки, неимоверно причудливый и запутанный. Я посмотрел на каменную миску. Может быть, мы что-то просмотрели? Знать ставит такие миски в роскошных садах роскошных особняков, чтобы купались птицы. Никаких рычагов, приводов, колесиков. Просто гладкий, грубо вытесанный камень. В миске лежал ссохшийся черный комок чего-то, когда-то бывшего живым, – древний, хрупкий, будто старый скелет в парадной гробнице. Я чуть тронул его пальцем, и половина осыпалась пылью, стала ничем. Увы, нашего спасения здесь нет.
В зале стояло несколько странных предметов, столь же несуразных и неуместных, как и столб с миской: бочка с черной, затхлой морской водой, лохань с раскрошившимися птичьими черепами, гроб, заполненный мелкой серой пылью. Я заглянул всюду, пытаясь отыскать что-нибудь полезное, угадать часть великой Машины, но все казалось лишь зряшным мусором, отбросами магического ремесла.
Брат с сестрой поговорили, поискали у стен – и ничего не обнаружили. Зачем провода и к чему каменная миска, оба Танза не поняли.
Пустота. Ноль.
Почти час мы ходили, шарили и глядели, толкали стены, искали рычаг, кнопку – хоть что-нибудь. Наконец Дантри уныло потер закоченевшие руки. Он выглядел совершенно растерянным, измученным и разбитым. Глупая модная шевелюра свисала путаными космами. Все, финал. Он пошел ва-банк и проиграл. Бросил кость, а не выпала и единица – кость упала со стола и развалилась на части, и их пожрали псы.
– Я возвращаюсь на стену, – сказал граф. – Это было бесполезно, бесполезно и теперь. Все впустую.
Он пошел вверх по лестнице. Его шаги гулко отдавались в пустом зале. Я вытащил плоскую фляжку с лучшим бренди, какое нашлось в цитадели. Первое, что я сделал, продвинувшись в начальники, – раздобыл приличную выпивку.
– Можно мне? – спросила Эзабет, протянув здоровую руку к фляжке.
– Я думал, ты не выносишь алкоголя, – заметил я, но отдал фляжку.
– А какая сейчас разница? – сказала Эзабет.
Она отвернулась, чтобы приподнять маску и выпить, глотнула, поперхнулась, немного разбрызгала. Да, маловато опыта с огненной водой.
– А когда вообще была разница? – осведомился я.
– Когда-то была, – твердо сказала она. – Мы дрались, потому что она была. Рихальт Галхэрроу, ты любишь делать вид, что тебе наплевать, но на самом деле тебе вовсе не наплевать. Для тебя всегда была разница. Потому ты еще здесь.
– Не совсем, – заметил я. – Я здесь, потому что я кое-чего хотел.
Я забрал флягу, положил ее в каменную миску. Женщина, повелевавшая словами неба, смущенно потупилась.
– Я не понимаю тебя, – выговорила она.
– Что тут понимать?
– Ты и сам не понимаешь.
– Так давай я объясню, – предложил я. – Вот мы сейчас в тупике, в самом конце. По-нашему не вышло, мы проиграли. Печально, мать его, но правда. Потому самое время сказать: я люблю тебя. Наверное, я всегда любил тебя. Я полюбил тебя, когда мы были еще детьми, и любил с тех пор. Я подумал, что надо тебе сказать, прежде чем нас всех грохнут и развеют в пух и прах.
– А что тут любить? – выговорила она и всхлипнула. – Ты не видел меня. Ты не знаешь, какой ужас под моим платком. Во мне нет женственности. Я уродливая.
Я подошел к ней. Мои руки легли на ее плечи, повернули ко мне. Такая маленькая и так дрожит от моего прикосновения. Ее не испугали драджи, не испугала магия. Чего бояться теперь? Мы, люди, такие странные и хрупкие. Я хотел сказать хоть что-нибудь – и не смог.
– Я видел, как ты стояла на стене, – наконец выговорил я. – Я видел твое мужество на Двенадцатой, твою стальную волю, твою мощь. Говоришь, в тебе ничего женственного? Ты же не изящная и бесполезная расписная ваза. Ты – чертова львица, сильнейшее творение из живущих. И в тебе ничего, кроме женственности.
Мои руки обняли ее, притянули. Дрожала теперь не только она.
– Я вся в шрамах, – тихо выговорила она, но сопротивляться не стала.
Ее нога прижалась к моей. Эзабет смотрела мне прямо в глаза, не отрываясь. Ее взгляд был полон таким же желанием и тоской, как и мой.
– Я хочу тебя всю, – сказал я. – Пусть нам осталось немного, но, пока мы живы, я хочу, чтобы ты была моей. А я уже твой.
– Я всегда была твоей, – чуть слышно прошептала она.
Я потянулся снять маску. Эзабет инстинктивно вскинула руку, защищаясь, потом заплакала. Я опустил ее руку, отвел ткань. Впервые пришедший свет не был милосерден к Эзабет Танза. Наверное, всякий скверно воспитанный ребенок глазел бы на нее, разинув рот. Слишком гладкая кожа, бесформенная плоть. Да, уродство. Шрамы. На мгновение мне показалось: она отпрянет. Она задрожала, схватилась за мою одежду, заставляя себя остаться на месте. У всех нас есть демоны. Эзабет пестовала своих многие годы.