– Я хочу в темноте, – сказала она.
– Нет. Я хочу видеть тебя. Мне все равно.
Я заглушил протесты, прижав ее губы к моим. От прикосновения она обмякла, затем крепко прижалась ко мне. Было странно касаться ее изуродованных губ и щек. Но я сказал правду. Мне было все равно. Тела – всего лишь тела. Мое – уродливое, узловатое, изрезанное, изношенное беспорядочной жизнью. Мне повезло, что я не боялся так своего тела, как Эзабет.
Большая часть ее левой половины – в шрамах, правая половина – как у всякой женщины. Я снял капюшон. Длинные каштановые волосы справа – и голая кожа слева. Левая рука исковеркана, искалечена. А мне все равно. Шрамы – история ее мощи, и они прекрасны. Наши одежды стали убогой постелью на холодном полу. Они спали, оставив нас нагими, замерзшими и бледными друг перед другом. Мы легли, и нашим согласно двигавшимся телам стало жарко. Я попытался сдержать себя, быть нежнее и осторожнее, но, когда мы замерли, наконец выбившись из сил, потные и взмыленные, крики нашей страсти еще метались под куполом. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись – уж больно потешно звучало наше эхо. Хорошо хоть когда-нибудь посмеяться от сердца. Я давно уже не слышал искреннего смеха.
– Я люблю тебя, – сказал я.
– И я тебя, – ответила она.
Я мог бы пролежать так часы, прижав ее голову к своей груди, гладя ее спину, – но время не собиралось ждать нас. Драджи тоже. Мы медленно, робко оделись, словно натягивали вместе с одеждой прежние страхи и недоверие. Когда очередь дошла до маски, Эзабет повертела ее в пальцах – и уронила на пол. Я улыбнулся и кивнул. Отлично. Больше никаких масок.
Мы сидели в тишине, не в силах поверить в обретенное нами. Мы нашли то, что так долго не позволялось нам обоим.
И как же можно после этого умереть?
Глава 37
Моя рука запылала болью, будто под кожей вспыхнуло солнце.
– Ну, нашел же время, – процедил я.
Чертов ворон выдрался из меня и захлопал крыльями, кропя моей кровью и ошметками мяса бронзовые провода в полу. Птица посмотрела на меня, на Эзабет, затем неуклюже взлетела на каменную миску.
– Идет Шавада! – прокаркал ворон.
– Прямо сейчас?
– Сейчас!
Клятый ворон был больше обычного, полнее телом. Наверное, в него влилось больше силы Безымянного. Моя кровь шлепнулась в миску.
– Надо идти руководить обороной, – сказал я, вставая.
Рука Эзабет вцепилась в мою.
– Бессмысленно, – прокаркал ворон. – Идет Шавада.
Зал, наверное, в сотне футов под землей, но мы все равно услышали приход Короля. Пол содрогнулся, сверху посыпалась пыль, вдали раскатился грохот.
– Что это? – спросил я.
– Шавада только что разнес в щебень полмили стены, – прокаркал ворон. – Он идет сюда, чтобы самому проверить Машину.
Птица склонила голову набок и добавила:
– Филон с Акрадиусом готовятся идти на штурм Три-шесть.
– И зачем ты пришел сюда теперь? – с обидой спросил я. – Уже слишком поздно. Ты покинул нас. А мы все время нуждались в твоей помощи. С тобой у нас все могло бы получиться.
– Ха! Галхэрроу, ты так уверен, что все знаешь и понимаешь? Что за высокомерие! Что за дерзость! Потому ты мне и нравишься. Потому тебя избрали – за тупое упрямство и живучесть. Упорство и выносливость – вот что главное. Нолл предложил Сильпура. Он вдвое умнее тебя. Но ему не хватило бы твоего упорства, чтобы докончить работу.
– Я не докончил никакой работы, – сказал я, но ворон уже не слушал, потеряв ко мне интерес.
Он склонил голову набок, прислушиваясь. Эзабет принялась за мою руку: срезала полоски с платья, обернула вокруг предплечья. Рана не прекратила кровоточить и болела так, как только может болеть рука, из которой вылезла здоровенная тварюга. Воронья Лапа, похоже, потерял к нам всякий интерес. Зачем он тут? Явился поглазеть на наш итог? Любопытно, можно ли свернуть проклятой птице шею, чтоб позлить полоумного старика?
– Нам убегать? – спросила Эзабет.
Я улыбнулся со всей нежностью, на какую был способен, и взял ее окровавленные руки в свои. Она прочла все на моем лице. Убегать некуда и незачем. Нет такого места, где можно было бы и стоило бы прятаться. Драджи разнесут свою чуму по Дортмарку, а затем в страны за морем.
– Господин, почему ты не сражался с ними? – спросил я.
Воронья Лапа помолчал несколько секунд, затем повернулся ко мне.