При свете пламени старики отчетливо видят, что на каменистом пляже столько рыбы, что и не сосчитать. Она выгружена рядом с каждой лодкой, все взморье метров на тридцать завалено летучей рыбой, а еще полно людьми, скоблящими чешую. Кучи рыбы настолько высокие, что лодкам, вернувшимся позже, уже негде складывать свои уловы, приходится выгружаться чуть поодаль, образуя новые ряды.
Груды летучей рыбы похожи на маленькие серебристо-белые холмы, они высятся один за другим. Языки пламени и яркое сияние у самого берега моря – кажется, что это небольшой остров, который был зажжен радостью людей и горит пламенем надежды на выживание рода людского. Лица людей окрашены светом гордости и уверенности в себе. Царит страшная суета, и разговаривают они на языке тао – языке, на котором безо всякого бахвальства можно выразить самую суть, передать движения души.
Я неподвижно стою, будто в оцепенении, мои мышцы и кости расслабились, и золотой свет горит передо мной, освещая многочисленные смуглые тени и бессчетные тушки летучих рыб, а фигуры дальше, спереди и сзади, будто приклеены к черному небу и морю. Тысячелетиями эти люди живут на этом острове совершенно свободно, посылая сигналы о жизни. Я думаю, что благочестие этих людей проистекает из их восхищения летучей рыбой. Именно она придает им боевой дух и мужество, чтобы выжить. Я стою и изумленно вспоминаю предупреждения, дошедшие до нас от предков.
Усталые мышцы помогают моей голове думать. Как счастливо вышло, что морской бог блуждал в смиренных молитвах людей. Счастливое возвращение – вот настоящий источник счастья для мужчин тао, вышедших в море на лов рыбы, и этот источник составляют две добродетели: «благочестие» и «любовь к морю».
Двое детей старшего брата чистят рыбу, стоя каждый у своей кучи. Их младший брат, еще не женатый, усердно работает вместе с ними. Он говорит, обращаясь ко мне:
Маран-кон, дзика макамо я дзья сидон.
– Дядя, прости, что не смог подсобить.
Каро но нонакем мо, манга-нако, чьята амьян сира вари мо.
– Понимаю, сынок, зато со мной были твои двоюродные братья.
Почти все жители селения пришли, чтобы окунуться в радостную атмосферу, принесенную хорошим уловом. Хотя ночь по-прежнему чернильного цвета, молодые ребята, взвалив на спину корзины с рыбой, снуют между взморьем и селением. Хоть и темно, но после того, как глаза привыкают к темноте, чешуйки, разбросанные по выложенной булыжниками дорожке, чуть заметно серебрятся маленькими фонариками.
Ойода дзикамвапит я, манга-нако!
– Эх, дети, а я-то и не заметил, как вы уже стали мастерами рыбной ловли!
Сино ямакван па дзимо мо маран я, тома чингай до комоновван а Тао.
– Да на нашем острове, дядя, таких стариков, как ты, которые могут на равных соперничать с молодыми, раз-два и обчелся.
Камо капира рана я, манга-нако?
– Так сколько вы всего-то поймали, дети?
Намен па дзини мивилан, мо маран.
– Еще и не считали, дядя.
Капа макаворан мо маран до яма раралав со татала я. Кванда но кадван.
– Твоей ветхой лодке нелегко вместить так много рыбы, дядя, – слышу похвалу в свой адрес от стоящих рядом.
Кадзи нгававан до панланлаган дзира катван ам, дзиянгай до каро да нира катван!
– Вообще-то много ли, мало ли рыбы, неважно. Соблюдать заветы Черных Крыльев, чтобы сохранить такой хороший обычай, – вот что важно!
Малас ка мо маран.
– Лучше и не скажешь, дядь.
Сино Паро Мо Маран, Яни марава то. – В водах между большим и маленьким островами чья-то лодка утонула.
Акмеи си Сьяпен Лавонас, кван да.
– Кажется, Сьяпен Лавонас, – говорят они.
Акмеи Сира до Намен амизенган сья.
– Судя по звуку, вроде они.
Ка ипипира ни манзойо?
– Ты сколько раз сеть бросал?
Ко иписа а.
– Всего один раз.
Дака рваро нира катван нам.
– Больно много летучей рыбы.
Ядзи манзикна но ямамингит.
– Я так обрадовался, только очень устал, когда сеть вытаскивал.
Малас ка, ам ямазикзик напа о ямангаласьяс кано манайин, манга-нако.
– Так и есть, ведь чешую счищать, рыбу разделывать потруднее будет, дети.
На песчаном берегу, у полосы, которой обычно достигают волны прилива, люди к этому времени переходят на такой тихий шепот, будто насекомые поют. Все немного перепачканы чешуей, и при слабом свете звезд видно, что мертвые глаза рыб потеряли прежнюю торжественность, сопровождавшую их недавние полеты над морем. Очищенную рыбу складывают с другой стороны, и люди постепенно перемещаются из-за растущих груд чешуи. Постепенно небывалое воодушевление сходит на нет, и с губ срываются роптания: