– Такой старый, и столько сил!
Япийа яна пивавачи!
– Красота, вон какие морские узоры выделывает веслами, а!
Но якен нам, иябо кадзи ковьйовьятан на магзагза кани я. Квана па ни Нгалолог.
– Если бы я был на его месте, я бы точно греб сильнее и быстрее, – заметил Нгалолог.
Та сьякай на но Мавомис ри, та ийа. Квана си Нгалолог ни касвал.
– Это не дедушка Мавомиса, не он, – произнес Кас, приблизив лицо к уху Нгалолога.
Бекена сьякай наври ни Дзьявехай. На ятей ма ли-хай!
– Ва! Это же дедушка Дзьявехая, ничего себе!
Гребец подходил все ближе и ближе, на расстоянии трех полей батата, двух полей батата, – и вот оказался прямо перед ним.
Маноньйон та якай нани Дзьявехай, сьяман Колалахен. квана ни Касвал.
– И вправду, это дедушка Дзьявехая, Сьяман Кулалаен, – сказал Кас.
Симьяно со вакай кано солим, вононген тамо ан.
– Если будут батат или таро, поделимся друг с другом.
Дзина нгана ни маран кано ядзингьян со мавав тамо а вакай.
– Мой дядя съест! К тому же у нас с утра еще остались рыба и батат.
Якай… квана ни Дзьявехай а омлолос.
– Дедушка!.. – закричал Дзьявехай.
Они бросились в воду и снова наперегонки поплыли к берегу. Гигимит среди них был самым быстрым не только в беге, но и в плавании. Они стали толкать лодку Якай (дедушки) к берегу. Другие дети, поджидавшие на суше или в воде, увидев всамделишный Мивачи, бросились к ним, окружили лодку и все вместе стали вытаскивать ее на песок.
Ньйо зонгохан до арайо ко, казей камо манга койньйо! Квана ньяман. Кулалахен.
– У-ух!.. Ну-ка, брысь, чертята! Не крутитесь вокруг моей махи-махи! – выдохнув всей грудью, прикрикнул на них Сьяман Кулалаен.
Он совсем не бранился и не хотел прогонять мелюзгу прочь, ему только хотелось перевести дух. Морщины у него на лице, словно маленькие каналы, заполнили пот и морская вода. Лицо излучало невыразимые словами честь и бунтарство, присущие мужчинам, побывавшим в море. Они наблюдали за тем, как якай освежевал махи-махи острым ножом и, повернувшись спиной к морю, изо всех сил отшвырнул жабры. Выглядело это так круто! Затем, промыв сердце рыбины, тут же отправил его себе в рот – м-м-м! – и принялся смачно пережевывать еще бьющееся. Нгалолог и Касвал ловили каждое движение мускулов на лице Сьямана Кулалаена, безмерно завидуя ему.
Якай, япья аксемен ри? Кадзина мингангаян рана ни Дзьявехай.
– Якай, вкуснотища ведь, да? – произнес Дзьявехай с таким видом, словно у него вот-вот потекут слюнки.
Си макавейвов ка рана а капа нгарайо мо ам, ипакатахам мо сья капай на.
– Вот вырастешь, поймаешь махи-махи, тогда и узнаешь.
Якай, апья каксем ко сья со найи кадва то?
– Якай, а мне можно съесть сердце другой рыбы? – глотая слюнки, спросил Дзьявехай.
Маканьяв манга пако пан.
– Нельзя тебе есть, это табу, внук!
Ловким движением он умертвил еще одну махи-махи и точно так же разжевал ярко-красное рыбье сердце. Из отрезанного хвоста и спинного плавника струилась кровь. Сьяман Кулалаен поднял одну руку повыше, чтобы как можно больше крови стекло на гальку, а затем насадил обе рыбины открытыми пастями на деревянное весло и понес их на плечах, одну впереди, одну сзади. Все его тело, за исключением мест, прикрытых Т-образными трусами, было залито солнцем. Его кожа круглый год была открыта солнечным лучам, и потому стала практически черной. Ритмичной походкой, то напрягая, то расслабляя ягодицы, он уходил от них на фоне обвивающих берег травянисто-зеленых лиан – и эта сцена по-настоящему вызывала у них восхищение, особенно висящие и подрагивающие при каждом шаге махи-махи, один вид которых, казалось, заворожил души мальчишек.
Лодки одна за другой возвращались с лова, освещенные полуденным солнцем. Странно было – и этот факт ужасно огорчал Нгалолога, – что его отец почему-то не смог поймать махи-махи.
Дзи сира ни ми икан си ямамо а кани намо а, но какьяб я.
– Твой отец вчера наверняка занимался с мамой… ну, этим самым, (мужчины тао перед выходом в море, чтобы поймать крупную рыбу, должны воздерживаться от секса со своими женами), – дразнил его Касвал.
Гимит и Дзьявехай разом расхохотались и бросились в море купаться, оставив свои бритые головы торчать из-под воды, чтобы видеть выражение лица Нгалолога. Тот неохотно улыбнулся, посмотрел на Каса, у которого от смеха скрутило живот, и сказал:
До район нам, асьйо о арайо на ньамамо, тей макей сьамамо манама савнам.
– Это твой отец больше всего любит «стрелять». Посмотри, разве много он махи-махи наловил, а ведь это во время сезона летучей рыбы?
Ха-ха-ха… – и Нгалолог тоже бросился в воду, глядя на удрученного его ответом друга. Прежняя буйная радость Касвала внезапно угасла, и он печально уселся у линии прилива, позволяя волнам безнаказанно себя щекотать, как будто его самолюбие и вправду не на шутку пострадало.