Сьяпен Лавонас сидел, облокотившись на каменную стену, жевал бетельный орех и курил. Очень старый пес странной породы преданно и беззаботно распластался рядом с ним. Он посмотрел на пса и приказал:
Ангай додвауг!
– Иди отсюда!
Пес, махая хвостом и, кажется, заигрывая с хозяином, остался на месте. А тот лишь взглянул на него и продолжил жевать бетельный орех и курить.
Манкова, кайокай рана. Кван на. Маканьяв тонгитке а сьяман ква рана.
– Сьяман, пора вставать, – позвал он. – Уже взрослый и не в том возрасте, чтобы дрыхнуть, отец ребенка.
Через некоторое время Сьяман Пиявавонган вышел, распахнув алюминиевую дверь, со словами:
Иконго? Мо яма.
– Что случилось, отец?
Яна мипаненба си Чиарав. Кван да. Си Марав ам. Мангавака. Си Мактейсарав ам, Марав Тао.
– Говорят, сегодня следует рубить новую древесину для лодки к сезону летучей рыбы. Завтра надо сделать веревку, чтобы вязать летучую рыбу и махи-махи, а послезавтра будет второй Ритуал призыва летучей рыбы, – объяснил Сьяпен Лавонас. – Сегодня сходи на гору Тат-тав, сруби там два-три шеста для вяления рыбы, а еще четыре-пять креплений для весел. Как вернешься, шесты воткнешь в землю у источника, а крепления для весел принесешь домой.
Новон, Чьята ко катенган мо Ама.
– Хорошо, все сделаю, отец.
Вот уже лет пять, как Сьяман Пиявавонган учился у отца традиционному ремеслу, особенно всему, что было связано с сезоном летучей рыбы, поэтому он хорошо знал, о чем его просил отец сегодня. У него было трое детей, и он был в таком возрасте, когда пора справляться самому, к тому же отец заметно постарел.
С тех пор как он, следуя детской мечте, начал выходить в море на лодке, которую смастерил вместе с отцом, чтобы стать настоящим мужчиной тао, он месяц за месяцем, год за годом учился традиционному ремеслу, становясь все более крепким, сильным и спокойным, все лучше разбирался в приливах и отливах, а также в том, как они зависели от фаз луны, и набрался опыта в определении погоды. Он внимательно наблюдал за морем, за рифами и повседневной работой жителей селения, – все было совсем как в его собственном детстве. Его захлестнули давние воспоминания. Было уже начало весны, и хмурый, сумрачный зимний сезон уходил, пересекая границу тепла и света. Кроме возвратившегося с учебы в родные края Сьямана Анопена, прежние бравые парни теперь совсем сдали, двадцать с лишним юношей повзрослели, но из них всего пятеро или шестеро оставались верны традиционной клятве «любить океан».
Подувший с сопок утренний ветер обдал Сьямана Пиявавонгана, его голый торс, и он задрожал, втянув голову в плечи. Привычным движением положил в рот бетельный орех, приготовленный отцом, и принялся жевать, пока не сплюнул бледно-красный сок. Потом достал сигарету и сказал:
То намен михеза рана кани яман пэн-ю.
– Я со своими ровесниками вместе пойду.
Сино?
– С кем?
Сьяман Анопен.
– Со Сьяманом Анопеном.
Икапья наври.
– Это хорошо, что вместе пойдете.
Маран кон! Кван на ни яман Анопен.
– Дядя, здравствуйте! – поздоровался Сьяман Анопен.
Ана-кон.
– Привет, сынок!
Си яман пэн-ю ам.
– А где мой друг?
На касеп па до Вахай.
– Только что зашел в дом.
Тана Ман-кехакай.
– Ну, пойдем.
Минут через тридцать после выхода на тропу к горе Тат-тав, по левую сторону склона, обращенного к морю, они услышали звук рубки деревьев и голоса. Для Сьямана Анопена все это было в диковинку, и он чувствовал, как его переполняет жизненная сила, такая же, какую являли густые заросли вокруг. Он впервые поднялся на гору, чтобы добыть сырья для второго Ритуала призыва летучей рыбы во время сезона, и потому особые чувства переполняли его. В горах было спокойно, звонкое пенье цикад и щебетание птиц ласкали слух. Пока шли к месту, указанному отцом Сьямана Пиявавонгана, одноклассники не произнесли ни слова. Сьяман Анопен, будто подмастерье, плелся сзади. Все это напоминало школьные годы, когда Сьяман Пиявавонган сидел рядом со Сьяманом Анопеном и списывал у него ответы к задачкам по математике, вот только двадцать лет спустя роли поменялись, и тот, кем Сьяман Анопен теперь восхищался, был когда-то его одноклассником по имени Нгалолог. Он шел позади в густых джунглях почти у вершины горы, внимательно наблюдая за ловкими движениями Сьямана Пиявавонгана. Он то поглядывал на гору слева, то на долину справа. Сьяман Анопен и сам не слишком понимал, чего именно хочет. У каждого есть сильные стороны, и в меняющейся обстановке личные таланты как-то да проявляются. Вообще-то в школе Нгалолог не слишком выделялся, был гораздо слабее на уроках физкультуры, зато преуспел в рисовании. Теперь же он обладал сильным телом, а его острый взгляд улавливал все, что происходило в зарослях. Он не привык носить одежду, и было видно, что длительный труд рельефно разделил мышцы с обеих сторон груди, казалось, будто они излучают волю к жизни. Держа мачете в левой руке, запястье которой украшали татуированные иероглифы «Море» и «Любовь», Нгалолог прорубал себе путь, как настоящий воин, и это удивило и очень обрадовало Сьямана Анопена. Иероглифы выразительно растянулись на коже и органично отражали устремления и образ жизни владельца. Лучший друг был непреклонен и настойчив в воплощении своей мечты стать отважным мужчиной тао. В нем, как и в людях старшего поколения, чувствовалось особое, ни с чем не сравнимое дыхание свободы и жизнелюбия.