Кехакай, макапья ка!
– Дружище, да расслабься ты!
Он кивнул, левым рукавом вытирая катившиеся с лица струи пота. Ему остро хотелось курить, чтобы ослабить напряжение в готовой взорваться от волнения груди. Ему хотелось притвориться мастером. Леска между указательным и большим пальцами правой руки, казалось, ожила и тоже советовала: «Брат, выкури сигарету!» Нервными порывистыми движениями он сунул левую руку в карман и достал сигарету с зажигалкой. Выдохнув дым, оглянулся на Сьяпена Салилана, потом посмотрел на Сьямана Пиявавонгана. Были и другие отважные воины, застывшие в надежде, что крупная рыба заглотит их наживку.
В следующее мгновение леска вырвалась из рук, а Пангарайован (привязанный к леске поплавок) со звоном стал биться о борта, словно шарик в автомате пинбола. Тут Сьяман Анопен окончательно растерялся. Находившийся справа Сьяпен Салилан про себя улыбнулся, но не произнес ни слова. Леска ушла в глубину на десять с лишним метров, и только тогда ему удалось наконец перехватить ее и начать контролировать. Сьяман Анопен принялся подтягивать поочередно левой и правой, как учил его друг. Рыбина делала все возможное, чтобы вырваться, тянула изо всех сил, но и он тоже. Леска все больше и больше поддавалась, и наконец перед ним возникли травянисто-зеленые спинные плавники, желтоватое брюшко и хищные губы махи-махи с крючком в пасти. Рыбина высоко подскочила над поверхностью моря.
Манойон а арайо ко ян? Кван на со онед на.
«Неужели это и есть моя большая рыба?» – пронеслось в голове.
Рыба и человек отчаянно тянули леску с обеих сторон, от боли махи-махи выскакивала из воды, трясла головой и плавниками в отчаянной борьбе за свою жизнь. Зрители на восьми или девяти лодках не издавали ни звука, во все глаза наблюдая за этим захватывающим представлением со Сьяманом Анопеном в главной роли.
Синой то! Кван да но тао.
– Это кто такой? – удивленно спросил кто-то.
Услышав эти слова, воин-новичок почувствовал, будто на его пропитанное кровью и потом тело вылили ведро холодной воды. Он вновь попытался выглядеть прирожденным рыбаком и неторопливо потянул леску. Но большая рыба тут же резко рванула в ответ. Руки Сьямана Анопена не знали грубой работы, кожа на ладонях была довольно нежной, к тому же и греб он неумело, так что за время пути стер кожу в нескольких местах, и ладони мучительно саднили, особенно когда на раны попадала морская вода. В общем, пришлось опять уступить несколько метров лески. Однако такая стратегия наилучшим образом позволяла вымотать махи-махи. После нескольких повторяющихся раундов такого «перетягивания каната» былая свирепость махи-махи постепенно сошла на нет. Он видел, как большая рыба оказывается все ближе и ближе к борту его лодки. С самого детства мечта оседлать ветер и волны в безбрежном океане и выследить махи-махи жила в его сердце, она досталась ему от предков и жила в генах, и вот этот миг настал: сейчас внутри него ожила летучая рыба – душа с черными крыльями, от движений которой кровь закипала в его теле. Это было его первое плавание и рыбалка за более чем двадцать лет. Вся сила предков, сокрытая в его сердце, в этот момент наполняла его боевым духом, он сделался подобен яростным волнам, сильным ветрам и проливным дождям, бушующим в огромном океане.
– Ну, давай, Арайо (что означает махи-махи на языке тао), друг предков деда моего деда моего деда, смирись и забудь, что у тебя первобытная свирепая душа, повинуйся желанию в моей груди и послушно садись в лодку, мой друг!
Он старался подражать интонации своего деда, когда тот боролся с большой рыбой в океане. Он стиснул зубы от нервного напряжения, что заставило и Сьямана Пиявавонгана, находящегося поодаль, тоже занервничать в смятении – тот не знал, плакать ему или смеяться. В конце концов, его друг вернулся, и теперь Сьяман Пиявавонган считал его своим единственным учеником. Если на глазах у всей собравшейся «публики» махи-махи сорвется с крючка, то сжатая пружина, которую двадцать лет носил в своей груди его друг, никогда не разожмется и не вырвется наружу, он никогда не будет признан мастером ловли Арайо. На карту была поставлена репутация: или высоко поднять голову, или ходить всю жизнь с опущенной.