Между тем на пляже родного берега не было ни души. Не видно было детей, прогуливающих школу ради встречи рыбаков. Вид махи-махи в лодке и призовой батат больше не прельщали детские сердца. На смену Ритуала чествования флотилии трудолюбивых добытчиков пришли игровые автоматы и видеоигры. Нынче рыбацкая отвага заключалась не только в борьбе со стихией. Отважные воины вынуждены были сражаться с постоянным страхом утраты наследия традиционного промысла предков и забвенья культуры Матау (ловля махи-махи).
Кехакай, ятен савонан яма пиньяв со ахаран та си чьяван савнам!
– Давай, дружище, покажем старикам в селении, что мы – молодое поколение и добыли для них хороший улов!
Сьяман Пиявавонган принялся грести изо всех сил, взбивая морскую гладь веслами до белой пены, резко падая туловищем вперед и вскидываясь обратно, не уступая по мощи старшим, демонстрировавшим Мивачи. Вся сила в его груди, закаленной длительным физическим трудом, проявлялась в движении весел в море, словно подавая сигнал о жизни. Всего двумя гребками он обошел лодку Сьямана Анопена, оставив его далеко позади.
На минуту оглянувшись, он усмехнулся про себя, глядя на неуклюжую греблю своего друга, которого сносило то влево, то вправо. Он был невыразимо счастлив и тронут, что по прошествии более двадцати лет Сьяман Анопен все-таки вернулся, чтобы исполнить их общую детскую мечту.
Кехакай, кагзагза на но татала мон! Омахав со чирен.
– Наставник, как же круто ты гребешь! – выкрикнул ученик, тяжело дыша.
– Пока ты прожигал жизнь на Тайване, я тут кое-чему научился у стариков!
И добавил:
Кехакай, манма ка мангйид.
– Дружище, ты приставай к берегу первым.
Когда он делали Мапабоз (грести обратным ходом), им навстречу на берег вышли двое: старик и молодой человек. Стариком оказался Сьяпен Анопен, отец Сьямана Анопена. Молодой был не по-здешнему одет: черные брюки, жилет, ботинки, солнцезащитные очки. Его совершенно смуглая кожа выразительно контрастировала с блекло-желтыми от пребывания на солнце волосами, длинными, как у женщины. Стоя на берегу, он без конца щелкал фотоаппаратом-«мыльницей».
Как только обе лодки вытащили на берег, Сьяман Пиявавонган направился к небольшой лагуне, образованной рифом после отлива, держа по одной махи-махи в каждой руке. Он позвал за собой друга, собираясь научить того разделывать Арайо. Старик наблюдал за происходящим и давал молодым героям советы.
– Давайте покурим, что ли? – предложил молодой человек в темных очках.
– Мы у туристов сигарет не берем, – сказал Сьяман Анопен, даже не взглянув на него.
– А у меня американские, «Мальборо»!
– Мы не курим импортный табак! – буркнул молодой тао, начиная сердиться.
Тогда незнакомец присел на корточки, снял темные очки и произнес:
Дзьявехай, Нгалолог, си…
– Дзьявехай, Нгалолог, это же я…
Он не успел договорить, а Сьяман Анопен уже бросился к нему и, прижав к нагретому солнцем камню, принялся по-дружески дубасить его слева и справа.
– Твою мать, Гигимит, ты когда тут нарисовался?
– Ты когда приехал? – Сьяман Пиявавонган радостно спросил следом.
Оба оставили ножи, которыми разделывали рыбу, и наперебой спрашивали:
– Твою мать, сукин сын, и куда же ты пропал? – Сьяман Анопен пытался сдержать переполняющую его радость.
– Больно же, камень спину обжигает, друг!
Они уселись напротив Арайо, и Гигимит угостил друзей детства сигаретами, а потом закурил сам.
Ивован ньйо па, та маканьяв манга нако. кван на ньяпен! Анопен!
– Дети, прежде чем разговаривать, сначала убейте Арайо, а то табу нарушите, дети! – очень серьезно напомнил Сьяпен Анопен.
Си…? кван на но раракех.
– А ты?.. – спросил старик.
Си Гигимит ко, анак ньяпен. Синглан.
– Я Гигимит, сын Сьяпена Синглана.
Ньянак кана!
– О, так ты его старший сын!
Новон, маран кон.
– Да, дядя. Здравствуй!
Ана кон.
– Ну здравствуй, сынок!
Яма, панма до вахай та, ка повбот мо со волангат та кано зака та кано талили ко.
– Пап, ты ступай домой и достань мои Волангат (серебряный шлем), Зака Та (золотые украшения), а еще мой Талили (традиционный наряд), хорошо? – попросил отца Сьяман Анопен.
Когда старик ушел, они разделали Арайо. Сьяман Пиявавонган разрезал летучую рыбу, которую не сумел проглотить Арайо, удалил хребтовую кость, а мякоть порезал на Аксемен (сасими).
Все трое повернулись лицом к морю, не обращая внимания на палящее солнце, – так они делали в детстве. Волны плескались у ног, смывая алую кровь большой рыбы. В левой руке каждый держал по клубню таро, а пальцами правой руки отправлял в рот кусочки сасими. Гигимит, которого не видели двадцать с лишним лет, как и в детстве, был таким же отчаянно голодным и демонстрировал отменный аппетит.