– И не говори, дружище.
Заходящее солнце наконец опустилось в море и привычно скрылось за морским горизонтом.
– Черт возьми, мать в душу! – вдруг ругнулся Гигимит.
– Ты пьян? – не понял Сьяман Анопен.
– Да не пьяный я! Черт возьми, вспомнил учителя с материка: как же мне от него доставалось!
– Точно, тебя здорово лупили тогда, – засмеялся Сьяман Анопен.
– Это же очевидно, что солнце садится в море, а разве бывает, чтобы солнце закатилось за горы?!
– Ха-ха!.. Нас ведь учили на уроке китайского языка, что надо говорить «закатилось за горы», а ты все стоял на своем: садится в море, и все тут.
– Так оно же садится в море, когда сезон летучей рыбы. Черт возьми, тот учитель с материка меня отлупил так, что я потом два или три дня не мог нормально сходить посрать. Ну что, давайте выпьем, друзья мои! – предложил Гигимит.
Вскоре мать Гигимита подошла к террасе и обратилась к сыну:
– Ты вернулся, потому что твоя душа тянется к выпивке?
Гигимит ответил ей безупречно учтиво, словно был в церкви на исповеди:
– Нет, мама!
– Тогда быстрей беги к старшему брату, поешь с ним рыбы, а то ночью придется ее выбросить свиньям в кормушку.
– А зачем выбрасывать свиньям? – он спросил у Сьямана Пиявавонгана.
– Таков наш обычай. Если ешь махи-махи ночью, злые духи приходят подкрепиться за компанию, а это все равно что проклянуть рыбу, дарованную небесными богами. Так-то, мой друг, запомни!
– Ну, тогда увидимся еще вечером, хорошо?
– Окей! – ответил Сьяман Анопен.
Ранним утром следующего дня, где-то в половине шестого, еще до того, как солнце поднялось над вершиной горы Дзизагпитан, все, кто готовился выйти в море, уже собрались на берегу.
– Ты чего вчера вечером не вернулся к нам? – спросил Сьяман Анопен.
– Моя мать попросила меня рассказать ей истории!
– А…
Когда лодку Сьяпена Салилана подхватили волны, все остальные в строгом порядке потянулись друг за другом в открытое море.
– Подожди нас, мы скоро вернемся, – попросил Сьяман Анопен.
Гигимит хотел поведать друзьям что-то очень важное, но было уже поздно – в назначенный час рыбаки выдвинулись в море.
Помахав друзьям на прощание, он провожал их взглядом, пока не перестал различать растворившиеся вдали силуэты. Гигимит тихо произнес со слезами на глазах: «Пусть у вас все будет хорошо!» Раскинувшееся перед ним море наверняка услышало его молитву.
Ина, мо лави!
– Ина, не плачь, – просил Гигимит, не снимая темных очков.
Макон ко а дзимикавово!
– Как я могу не плакать? Ты же мое дитя!
«Пассажирам, направляющимся в Гаосюн, просьба пройти на посадку. Пассажирам, направляющимся в Гаосюн, просьба пройти на посадку».
Ина, миконан.
– Ина, мне пора.
Ма ковьят ка мивазай сьйо. Микавово рараке а мизекьяк.
– Ты уж трудись как следует, хорошо? – мать была не в силах сдержать слезы.
Дзика микавовом, мо ина.
– Ина, не плачь, прошу тебя!
Макон ко дзими кавово, манга нако.
– Как же мне не плакать? Ты же мое дитя!
Рыболовецкий траулер № XX, приписанный к порту Гаосюна. 18 градусов северной широты, где-то между островами Батанес и Понсо Но Тао (Остров людей, Орхидеевый остров), судно направляется в открытое море в сторону Океании. В пять часов пополудни еще очень светло, на поверхности моря, примерно в 500 метрах по правому борту, стая летучей рыбы похожа на чистую белую простыню: то всплывает, то погружается, то всплывает, то погружается… Четыре корабля окружили стаю и ведут промысел. Гигимит, стоя рядом с капитаном, восхищенно произносит: «Здесь тьма летучей рыбы!»
– Ну тьма, ну и что с того? Много за нее не выручишь, да и невкусная она.
– Почему? Еще какая вкусная!
– Да ну, это только вы на Орхидеевом острове так думаете.
– А что же тогда ты ел ее, приезжая к нам на остров?
– Ну, так это таро вкусный был, я потому и ел.
– Мать твою за ногу!
– Вы там вообще дурачки на этом вашем острове, считаете летучую рыбу даром Господним. Полная чушь!
– Мать твою за ногу! Да это вы, тайваньцы, дураки – лопаете даже самых уродливых акул за милую душу.
– Чтоб ты знал, акула намного вкуснее вашей дурацкой летучей рыбы, понятно?
– Мать твою за ногу! А акулы летать умеют? Умеют?
– Акулы жрут твою летучую рыбу! – ухмыльнулся капитан, уверенный, что вышел в споре победителем.
– Мать твою за ногу! Акулы и твои яйца сожрут!
– Тьфу! Типун тебе на язык, не пори ерунду!
Гигимит перестал любить ночи на корабле. Сегодня после рабочего дня он лежит на носу корабля и смотрит на Глаза Неба не из-за ссоры с капитаном, а в тоске по дому, вспоминает недавнюю встречу с друзьями детства, глядит на звезды, чтобы развеять свою грусть.